Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 53. Сергей и Таня. Стакан сока

Таня смотрела на него с таким отрешенным видом, и ее лицо было так страшно, что Сергей боялся подойти к дочери. Она отталкивала его взглядом, и это было страшнее, чем если бы она кричала и обвиняла в чем-нибудь. И во время похорон, и в последующие дни они находились рядом, о чем-то машинально переговаривались, но все произнесенные слова словно выцвели, обесценились, лишились своего смысла, в то время как то, что хотелось высказать и услышать, не находило выражения. И это мучило обоих, жгло изнутри, не давая ни дышать, ни мыслить, ни жить.

Сергей подошел к двери в Танину комнату вечером на третий день. Он бы снова трусливо прошел мимо, но услышал из-за двери задушенные и подавляемые всхлипы. Рука сама потянулась к ручке.

- Таня! Танечка!

Одеяло, натянутое на голову, мелко дрожало. Таня замолчала, подавляя всхлипы, и из недр постели раздавалось только жалкое хлюпанье носом.

Сергей положил руку на одеяло и погладил Таню, но его руку ожесточенно отбили.

- Нютка! Нюткин! Ну пожалуйста!

Таня вскочила на постели и уставилась на отца. В ее взгляде горела непримиримая ненависть и ярость.

- Не смей называть меня так! Она так меня называла! Она, понимаешь! А ты не смей! Я все знаю! И про Марианну, и про то, что вы со мной сделали. Как ты мог? Как вы могли? Стереть у меня память! Ненавижу тебя! Уйди! Видеть тебя не могу!

Сергей сглотнул ком в горле. Вот она и расплата. Нет, не предательство друга или то, что с ним делала Марианна. Вот это расплата. И он ничего не сможет сделать, никак не сможет это исправить. Никогда.

Сергей встал и пошел, спотыкаясь, из комнаты, стараясь удержать слезы. Вот и все. Жизнь окончательно утратила смысл. Жизнь. Которой и так осталось всего чуть-чуть. И что в итоге? Ради чего он жил? Вот ради такого финала? То, чего он всегда боялся, все-таки свершилось, и обвинить в этом некого, кроме самого себя. Он сам отравил себя, сам выжег землю под ногами, и теперь до самого конца ему идти по этой мертвой пустыне, глотая горячий пепел, летящий с подкопченных небес. Наверное, это и есть ад. Да, хуже наказания быть просто не может.

Таня смотрела на сгорбленную спину отца и даже сквозь застилающие глаза слезы, даже сквозь яростно бушующее пламя ненависти она видела его боль. Жалость шевельнулась в ее сердце.

- Таня, - всплыли в ее памяти слова Саши. - Таня, я понимаю, как тебе сейчас больно и тяжело. Ты думаешь, что тебя предали. Ты сейчас ненавидишь отца. Любишь и ненавидишь. И очень обижена на него. Но я прошу тебя, я умоляю тебя: найди в себе силы преодолеть эту обиду.

- Вы думаете, это так легко? Что они сделали со мной: отец и эта… Как они посмели? Они же обманули и предали меня!

- Да, ты права. У тебя есть причина для обиды. У тебя есть причина для ненависти.

- Вот видите…

- Да, найти причину для обиды всегда так легко, - продолжила Саша, говоря уже как будто не с Таней, а сама с собой, - однако…

- Что «однако»?

- Однако не слишком ли часто мы обижаемся, даже не давая себе труда поразмыслить и нажать на тормоз? Обижаемся на случайных прохожих, соседей, сослуживцев, друзей, родных, на самых дорогих и близких нам людей? Обижаемся и возводим стены обиды между собой и окружающими. В свое время меня поразили слова одного священника, которые я услышала. Он говорил о том, что первый признак гордости – это обида. И когда мы обижаемся, мы должны поймать себя на мысли, что в этом проявилась наша гордыня – страшная болезнь, которая разъедает нашу душу, как кислота.

- При чем тут гордость? Они предали меня! Мне больно!

- Разумеется, тебе больно. Но и ему больно. Твоему отцу тоже больно. Но ты не хочешь думать о его боли. Как часто мы не думаем о другом человеке, закрываемся от него, считая, что обида нанесенная нам – это страшное преступление, которое нельзя простить. А вот в этом и проявляется наша гордыня. Мы обижаемся и возводим стену. Раз стена, два стена – и вот мы оказались в полной изоляции, и теперь можем с чистой совестью упиваться своей гордыней – мыслями о том, что к нам, таким замечательным, отнеслись с недостаточным пиететом и вниманием. Подруга забыла поздравить с днем рождением? Свинья же! Бац – и стена. И нет подруги. Муж не купил шубу, которую давно просила? Вот сволочь! В бан его! Профилактический. На два дня. И стеночку возведем. Для начала стеклянную. Чтобы супруг мог с той стороны сигналы бедствия подавать и чтобы момент не пропустить, когда грешник на колени упадет. Ребенок нахамил? В угол и на горох! И не дай Бог простить его на секунду раньше установленного срока. Пусть изрыдается и измолится о прощении. А мы пока стеночку. М-м, из кубиков Лего. Профилактически-педагогическую. Мы ее потом разберем, если что…

Таня смотрела на Сашу глазами, в которых стояли непонимание, упрямство и слезы. Но Саша продолжала говорить, не глядя на нее, как будто споря не с ней, а с каким-то другим человеком.

- Тут перегородочка, там стеночка, сям заборчик. И вот с каждым днем такие стены будут только расти, укрепляемые с двух сторон слоем кирпичей и известки, пока однажды не превратятся в Великую Китайскую стену, уходящую в небеса и простирающуюся на сотни и сотни километров. И все. Уже не разрушишь, не перепрыгнешь, не обойдешь и не докричишься. И что остается? Только блуждать до конца жизни в этом тобою самим возведенном лабиринте душевного одиночества, кормя болезненно искаженными воспоминаниями о своей обиде ревущее чудовище гордыни? И ведь каждая голова чудовища будет шептать на ухо, перебивая друг друга. «Нет, ну почему повысили его, а не меня? Разве я не достойнее?» «Он меня не оценил! А я ведь такая-растакая!» «Хорошая подруга так не поступила бы!» «Ты достойна лучшего! Ты себя не на помойке нашла!» «Пусть помучается немного, поймет, что теряет!» «Ах он неблагодарный! Да я же ради него ночей не спала, я же его рожала, а он…» И все: бесконечный-бесконечный лабиринт, в котором шепот стоглавой гидры будет отражаться эхом горечи от голых ледяных стен. Нет, извини, но я не собираюсь давать ни единого шанса этим чудовищам. Я буду давить гадин в зародыше. И злорадство, и обиду, и гордыню. Убить дракона! Убить в себе дракона!