Гамаюн - птица сиреневых небес

ГЛАВА 54. Ксандра и Георгий. Расставание

Прошло уже больше недели с тех пор, как мы закончили дело о Гамаюне, но унять душевные терзания я так и не смогла. Меня терзала вина перед Гошей, что я напала на него с обвинениями, которые совершенно точно были несправедливыми. С другой стороны, Гоша ведь тоже что-то скрывал, разве нет?

- И что, - спросила Саша, - ты так и будешь молчать и ничего не предпринимать?

- А что я должна сделать?

- Сделать, например, первый шаг к примирению.

- Вот сама и шагай, - огрызнулась я, - а меня и здесь неплохо кормят.

- Понятно, - усмехнулась Саша, - наше высочество сидит на троне и ждет, когда к ней на поклон придут. Будут пяточки лизать и пальчики на ногах расцеловывать.

- Иди ты… сама знаешь куда! – рассвирепела я.

У меня травма душевная, рана кровоточащая, а она только издевается!

- Извини, Ксюш, но я не пойду, а вот тебе следовало бы.

- Это еще почему?

- Да потому что ты сама виновата во всем. Набросилась на бедного парня с обвинениями. С ложными, кстати.

- Это еще не доказано, - пробурчала я, не желая так легко сдаваться, - может, он виноват, да еще и как.

- Я так не думаю. Незачем было вообще на него налетать. Я пыталась тебя остановить, но ты не послушала, дуреха.

- Но он же подозрительно себя вел. Тайны какие-то у него были.

- Были, - утвердительно кивнула головой Саша. - И у тебя есть. И у меня. У всех есть.

- И что же мне теперь делать? – уже почти жалобно спросила я.

- Что-что. Пойти пяточки полизать.

- Да иди ты к черту!

- Ладно. Если говорить серьезно, то ты должна первой пойти и извиниться.

- Возможно, - я уже сама дозрела до этого решения, поэтому спорить не стала, - ну и…

- Ну и объяснить все. Повиниться в своей неадекватности.

- Но у него тоже рыльце в пушку.

- Пух… Пух пуху рознь. У кого-то тополиный пух, жара, июль, ночи такие…

- Понятно. А у кого-то другого?

- А у кого-то другого что-то другое, - засмеялась Саша. - Что ты тут сидишь и гадаешь на кофейной гуще, гадалка ты липовая? Иди поговори с Гошей, попроси, подчеркиваю – попроси – его тебе все честно рассказать. И если тебе важен этот человек, то и сама будь с ним откровенной. Расскажи ему все о себе: кто ты и чем занимаешься.

- Ты с ума сошла!

- Ну я бы так не сказала. Скрывать все ото всех не получится. Кому-то – я имею в виду близкого человека – все равно придется однажды довериться. Мне Гоша понравился. Возможно, этот чудик тебе подходит. Возможно, только такой чудик тебе и подходит.

Я так глубоко задумалась, что даже проглотила «липовую гадалку» и «чудика» и забыла обозвать Сашу в ответ.

Я размышляла день, размышляла два, два с ниточкой и два с иголочкой, потом еще несколько минуточек и секундочек. Телефон обжигал мне руки, я тыкала дрожащим пальцем в экран между обрывающимися в пропасть ударами сердца. Каждый гудок бил меня наотмашь, вызывая слезы. Би-и-ип… Как же это все безнадежно… Би-и-ип… Как же я могла все так безнадежно испортить… Би-и-ип… Испортить так, что ничто, ничто в целом мире…

- Алло! Привет, Ксюш!

- Привет, Гош! – слова вылетают скомканными обрывками дыхания. - Я тебе много чего наговорила, когда мы виделись в последний раз. Я хочу извиниться.

В трубке молчание. Как же тяжело извиняться, когда ты неправа!

- Го-ош… - кидаю очередное слово и слушаю, как оно пропадает где-то в пространстве, - мы можем с тобой увидеться? Ненадолго.

Пусть он скажет «нет», и я тихо уйду помирать от горя в свой мир, мир одиночества и…

- Когда?

- Когда тебе удобно.

- Хорошо. Давай на Триумфальной в пять. Сможешь?

- Конечно. Я буду в пять.

- Хорошо. Договорились.

- Пока, Гош.

- Пока.

Гудки. Сердце колотится, как бешеное. Я не могу поверить в свою удачу.

Я была на месте раньше на десять минут. Погода опять испортилась. Надо же, какое мерзкое лето в этом году. На один погожий день три ненастных. Вот и сейчас все небо обложило, и дождь сыплется мелкими брызгами. Над Садовым кольцом крутятся мокрые вихри, глухой гул и гудки машин. Народ торопится добежать до спасительной сухости и тепла метро, воюя с выгибающимися под напором ветра зонтами.

Соседние качели вдруг освобождаются. Я воровато оглядываюсь, но ни детей, ни других конкурентов не вижу и с облегчением занимаю вожделенное гладкое сиденье. Отталкиваюсь ногами и лечу, сначала тихо, потом все выше и быстрее. Мир раскачивается: дома, серое небо в клубах облаков, огни машин, блестящие сквозь пелену дождя. Брызги падают на лицо. Глухой шум города колеблет меня, заставляя сердце обволакиваться мягкой грустью, заменяющей мандраж перед встречей.

- Привет!

Гоша стоит в двух шагах и смотрит, не улыбаясь, на меня. Пытаюсь экстренно затормозить, чтобы слезть.

- Подожди! Не слезай!

Гоша мягко приостанавливает качели, потом запрыгивает на широкое сиденье рядом со мной, но лицом в другую сторону и отталкивается ногами.

- Сто лет не качался, - как бы оправдывается он.

Мы молча раскачиваемся, отталкиваясь по очереди ногами, и с каждым махом на сердце становится легче, как будто тяжесть оставляет его, не поспевая за нашим стремительным полетом.

Лицо у меня все в мелких каплях дождя, становится холодно, и зубы начинают стучать, но мне не хочется останавливаться и прекращать этот чудесный полет.

Однако ничего не может длиться вечно. Я перестаю отталкиваться ногами, и качели постепенно замедляют ход.

- Ты замерзла? – спрашивает Гоша.

Я киваю головой. Гоша обнимает меня, заворачивая в край куртки. Я только виновато смотрю в его глаза. «Извини», - шепчу беззвучно. Гоша наклоняется к моему лицу и целует, сначала мягко, едва касаясь губ, которые послушно распахиваются ему навстречу, потом глубже, как будто затягивая меня в сладкую воронку. Я неуверенно кладу ледяные руки ему на грудь и отвечаю на поцелуй, чувствуя на губах вкус дождя и обиды, которая постепенно растворяется в нашей первой, робкой нежности.