Гамбит королевы

Пролог

Лео Винченци, 15 лет назад

Я умираю.

Лежу на бетоне, давлюсь пылью, в боку — кровоточащая рана. Дышать больно. Всё равно что вдыхать стекло. Пуля вошла в бок, чуть ниже рёбер. Горячо, пульсирует так, будто внутри бомба разорвалась. В глазах темнеет. Но я пока держусь. Пытаюсь ползти.

В ушах шумит, как будто море в башке грохочет — приливами. Кровь течёт — быстро, как вино из разбитой бутылки. Из меня... Много. Слишком.

Я лежу на полу старого консервного завода на окраине Палермо. Завод пустой, но сегодня тут шумно — звуки выстрелов, крики, мат, где-то совсем рядом кто-то заорал: “Minchia!” — В этом слове было всё: боль, страх, ярость и смерть. У нас на Сицилии с ним на губах и кончают, и умирают. Мужик — заткнулся. Amen, fratello. Покойся с миром, брат.

Нас сдали. Кто-то из своих. Сделка с Барретто — ловушка. Вместо сигар и денег — автоматные очереди. Кто начал стрелять — хрен знает. Кажется, своих уже не осталось. А теперь вот — жду когда придут добивать. Как бешеного пса.

Слышу шаги. Кажется, всё.

Быстрые. Лёгкие. Не мужские.

Она наклоняется. Молодая. Красивая. Чёрные волосы, глаза — как шоколад, взгляд — обжигает как пламя.

Губы красные. Запах — чистый и свежий. Лимонный.

Она опустилась на колени. Прямо в лужу моей крови. Не побоялась. Не смотрела по сторонам. Только на меня.

— Тише, ragazzo, малыш. Не дергайся. Дыши. Всё будет хорошо, — сказала она и прижала ладони к ране. Сильно. Я зашипел от боли сквозь зубы. Я бы заорал, но не хотел чтобы она думала, что я слабак. Мне больно, но с ней… не страшно.

Я смотрю на неё, и не могу понять: она кто? Откуда? Чего ей надо?

— Он жив? — раздался голос, грубый и хриплый.

Из темноты вышел шкаф. Ростом под потолок. В серой рубашке, с цепью на шее и автоматом в руках. Лицо как кирпич, шея как у быка.

— Синьора… при всём уважении. Это сын Винченци. Ублюдок. Не стоит. Надо валить.

— Он ребёнок, Джино, — спокойно сказала она, не глядя на него. В её голосе сталь. — Он не виноват, чьим бы сыном он ни был.

Я зашевелился, попытался сказать: «Я не ребёнок. C’ho fottuti quattordici anni! Мне грёбаных четырнадцать лет! И я уже мужик! Я уже стрелял. Сегодня я сам вызвался — не прятался, как крыса. Я…» Но только позорно закашлялся, харкая кровью.

— Да я не про то… Он — ублюдок, синьора. Не в смысле плохой парень. В смысле… отец его так и не признал…

— Мне всё равно, чей он сын, — отрезала она. — Он мальчишка, Джино. — она не смотрела на него. Только на меня. — И он истекает кровью. Неси его. В машину. Я прикрою.

— Синьора…

— Быстро, Джино.

— ’Stu malidittu picciottu… Проклятый пацан… — пробормотал Джино, закидывая автомат себе за спину.

Вздохнул, но послушался. Поднял меня, как тряпичную куклу. А она шла сзади. С пистолетом, прикрывая нас, пока Джино тащил меня. Всё плыло, звуки уходили всё дальше, перед глазами стояла — она. Серьёзная. Смелая.

Очнулся на заднем сиденье машины. Темно. В темноте — лицо. Её. Упрямое. Красивое. Салон пах кожей, кровью и чужими духами. Слишком сладко. Не её запах. Её — я бы узнал. Тёплые руки давили на рану — бережно, но сильно. Где-то сбоку — шептали, но я не мог разобрать слов. Я хотел спросить: «Куда вы меня везёте?», но язык не слушался. Minchia… Если выживу… Скажу ей. Что? Не знаю. Но скажу…

И вновь вырубился.

Когда открыл глаза — её не было. Комната без окон. Пахло йодом, спиртом и табаком. Обшарпанный потолок. Мерный стук капель. На стуле сидел врач. Седой, с лицом, как у мясника. Знаю его. Свой. Работает с такими, как мы. Без документов. Без карабинеров и протоколов.

Она исчезла. Имени не назвала. Ничего не сказала на прощание. Ушла, как и пришла — молча.

Но осталась. Внутри. Как заноза. Как яд. В башке и… где-то там, под кожей, под рёбрами. Где раньше сидела пуля — теперь была лишь она — незнакомка, спасшая меня сегодня.

Я не знал, кто она. Тогда.

Но знал одно: если выживу — обязательно найду её.