Гарр Ворн. Тени Нижнего города

Глава 1.

Округ назывался Вернхилл. Кто его основал — уже никто не помнил. Может, эльфы, может, гномы, может, кто-то ещё. Важно было другое: по ночам, когда магические фонари начинали мерцать, город принадлежал тем, у кого были пистолет, пуля и желание её использовать.

Меня зовут Гарр Ворн. Я детектив.

Не из тех, кто берётся за громкие дела с эльфийскими заказчиками и оплатой в золоте. Мои клиенты — те, у кого нет денег на настоящих сыщиков. Те, кто потерял кошелёк, подозревает соседа в краже крысоловки или нашёл мёртвое тело в мусорном баке и не хочет связываться с городской стражей.

Я сидел в своём офисе на третьем этаже дома на пересечении Грейвуд-авеню и Элм-корта. Кирпичная кладка, узкие окна, скрипучие половицы. Обстановка в кабинете дышала бедностью так же естественно, как я дышал воздухом. Стол с отколотым углом, стул, который шатался, даже когда на него не садились. Диван просил не трогать — из его недр, как ребра из мертвеца, торчала пружина. Пепельница давно перестала быть пепельницей: она стала скульптурой из окурков. Воздух в офисе был спёртым, смесь старой бумаги, табачного дыма и застарелой пыли, которую не выветрить никаким сквозняком.

За окном мерзко моросило. В Вернхилле всегда мерзко моросило. Магический барьер над городом сбивал облака, и они выливались на мостовые мелкой, противной изморосью, которая пробирала до костей быстрее любого ливня.

Осталось 10 минут до конца рабочего дня, если его так можно было назвать. Я подошёл к окну. Стекло запотело, и я машинально провёл по нему пальцем, оставляя полосу. Внизу, на Грейвуд-авеню, почти не было прохожих. Только хоббит под зонтиком торопился к лавке старьёвщика, да пара гномов в кожаных фартуках волокли ящик с инструментами. Дальше, у самого тупика, мусорные баки и ржавая вывеска «Ремонт обуви» — закрыт пять лет назад, а вывеска висит. В Вернхилле всё висит. Никто ничего не выбрасывает, не меняет, не чинит. Город как старая рана, которая не заживает, но и не болит уже — просто ноет, когда погода меняется.

Вернулся за стол, налил себе стакан дешёвого виски — коричневой жидкости, которую гномы делали из опилок и спирта, а продавали под видом выдержанного бурбона. Вкус был как у бензина, но он грел. А греться мне было нужно.

Последнее дело — пропавший хоббит, которого нашли через три дня в канализации с перерезанным горлом — принесло мне ровно столько, чтобы заплатить за аренду и купить пачку сигарет «Гномьи крепкие» и пару красных таблеток на случай, если придётся иметь дело с магией. Таблетки я носил в нагрудном кармане, в жестяной коробочке из-под леденцов. Коробочка была старой, с отбитой эмалью, но крышка закрывалась плотно, не гремела. Мой дед, царство ему орочье, всегда говорил: «Держи свои таблетки там, где они не стучат, Гарр. Потому что если они стучат, кто-нибудь захочет их отобрать». Деда уже нет, а коробочка осталась.

Колдовать я не умел. Не потому, что не было дара — дара нет ни у кого, хотя мой дед частенько рассказывал истории, когда магия была повсюду, даже в воздухе. Я застал его уже старым, с мутными глазами и трясущимися руками. Он сидел у камина, курил свою длинную трубку и говорил: «Вот раньше, Гарр, не нужны были эти таблетки. Раньше ты просто протягивал руку — и огонь слушался тебя. Вода текла, куда ты скажешь. Земля дрожала. А теперь… теперь всё через кристалл, через пилюлю. Жили мы в мире, полном магии, а сейчас что, объедки одни». Я тогда не понимал, о чём он. Думал, бредит. А теперь иногда ловлю себя на мысли: а вдруг он прав? Правда это или нет — неважно. Сейчас магия — это таблетки и кристаллы. Прими таблетку, направь энергию через амулет, вычерти нужную руну — получишь огонь или щит. Но для этого нужно учиться, знать символы, жесты. А я учился стрелять и выживать. Единственное, что вбил в меня дед, — заклинание берсерка, на самый крайний случай. «Когда выхода нет, Гарр, — говорил он, — когда смерть смотрит в глаза, тогда и вспомнишь». Я запомнил жесты и руны, но никогда не применял. Старик предупреждал: заклинание опасное, не для частого использования. Оно выжигает тело изнутри, если нет подготовки. Поэтому в работе я обычно обходился без магии. Если требовалось что-то магическое — читать остаточные руны или снять слабое проклятие — я звонил знакомому полуэльфу, платил ему таблеткой, и он делал всё сам. Дешёво и сердито.

На шее у меня висел амулет — медный кругляш с крошечным красным кристаллом внутри. Такие продают на каждом углу за пять монет. Говорят, он защищает от сглаза и мелких порч. Наверняка врут. Но я его не снимал — привычка. До меня дед его носил. Говорил, что это последнее, что осталось от моей матери. Мать не помнил. Она ушла, когда мне было три года — не умерла, просто ушла. С каким-то эльфом из Верхнего города. Дед плевался, когда её имя упоминали. Я не плевался. Просто надевал амулет каждое утро и старался не думать о том, что питает этот маленький красный камень.

Было время, я носил другой амулет — серебряный, с гербом города. Значок стражи. Я прослужил в четырнадцатом участке семь лет, с двадцати трёх до тридцати. Начинал патрульным в Нижнем городе, потом перевели в детективы — расследовал кражи, грабежи, иногда убийства. Работа мне нравилась. Порядок, дисциплина, расписание. И живые существа, которым нужна была помощь — орки, эльфы, гномы, хоббиты, неважно. Я был хорошим сыщиком. Может, даже слишком хорошим.

Моя беда в том, что я не умел закрывать глаза. Если я брался за дело, то копал до тех пор, пока не добирался до дна. А дно в Вернхилле — это всегда кто-то из Верхнего города. Эльф с большой фамилией, гном с цехом, орк с бригадой. Начальство не любило, когда их драгоценные «налогоплательщики» оказывались замешаны в грязных историях. Мне делали замечания. Потом выговоры. Потом сказали: «Ворн, возьми отпуск, остынь».