Гарри, Фродо и другие

Возвращение шута

На эльфийском корабле поднимали паруса. Вокруг шумели Серебристые Гавани — дружелюбно и слегка растерянно. Фродо уже ступил на дощатый настил пристани, когда сзади послышался оглушительный грохот, и земля дрогнула от чьей-то тяжёлой поступи. Он прыгнул в сторону и с испугом огляделся, сжимая в руке подаренный меч.

Позади на холме, в облаке мглы виднелась чья-то фигура чудовищных размеров. Маленькие злые молнии окружали её призрачным панцирем. Эльфы было опешили, но быстро пришли в себя и бросились врассыпную, доставая на бегу луки.

Гэндальф смело выступил вперёд и закрыл хоббита полой плаща.

— Кто ты! Скажи своё имя! — потребовал он, держа посох в правой руке. — Будь ты хоть сам Моргот, но назваться я тебя заставлю!

Пришелец ничего не сказал, однако в сером облаке проявились чьи-то знакомые черты. От неожиданности Фродо чуть не выронил клинок.

— Не может быть! Горлум! — воскликнул он.

— Не упоминай этого имени! — произнёс Горлум глухим рокочущим голосом, и на мгновение лицо его исказилось от боли; он стоял молча и выглядел старым, как смерть.

— Долго я падал, — медленно сказал он наконец, как будто воспоминания давались ему с трудом. — Долго я падал, и Оно падало со мной. Огонь был вокруг меня. Я был обожжен. Потом мы упали в глубокую лаву, и всё вокруг покрыл мрак. Лава была горяча, как прикосновение смерти, она почти сожгла меня.

— Глубока пропасть Ородруина, и никто не измерял ее, — зачарованно прошептал Гимли, опуская топор.

— Но у неё есть дно, за пределами света, — заметил Горлум. — Туда я упал наконец, к самому основанию горы, где уже не было расплавленного камня. Водяной пузырь, защищавший меня, исчез, но он исполнил своё назначение — я был жив, и Оно всё ещё было со мной. У подножия мира нет места личинам, и Оно превратилось в сильное, покрытое слизью существо.

Мы очутились глубоко под землей, где не знают хода времени. Вновь и вновь рвалось Оно из рук в нужном направлении, пока наконец я не нашёл подходящий туннель и не углубился в него. Эти туннели не были сделаны народом Дьюрина, Гимли, сын Глоина. Глубоко-глубоко — ниже самых глубоких шахт гномов — земля кишит безымянными существами. Даже Саурон не знает их. Они старше его. Я бродил там, но не буду говорить об этом, чтобы не омрачать сияние дня. В этом отчаянии моей единственной надеждой была Моя Прелесть, я слушал Её указания и подчинялся им. Они-то и привели меня снова к тайным ходам Казад-Дума: слишком хорошо знала их Моя Прелесть. Мы поднимались вверх, пока не достигли основания бесконечной лестницы.

— Она давно потеряна, — сказал Гимли. — И многие говорят, что она существует лишь в легендах, а другие утверждают, что она разрушена.

— Она существует и не разрушена, — возразил Горлум. — Она поднимается из глубочайшего подземелья к самому высокому пику, извиваясь спиралью из многих тысяч ступеней, пока наконец не приводит в башню Дьюрина. Когда я ступил на площадку башни, на Него упал луч солнца, и Оно опять стало Кольцом. Я надел Его на палец и почувствовал, как непомерная сила переливается из Него прямо в моё сердце. Затем грянул гром, тьма овладела мной, я лишился мыслей и бродил вне времени по далёким дорогам, о которых не буду ничего рассказывать.

Обнаженным явился я на свет — и вот родился вновь и лежал обнаженным на вершине горы. Башня за мной разрушилась в пыль, разбитая лестница покрылась обгоревшими обломками камня. Я был один, забытый, лишённый всякой надежды. Я лежал, глядя вниз и вверх, и звезды кружились над моей головой, и каждый день был длинным, как земной век. Слабо доносился до моих ушей гул со всех земель: рождение и смерть, песни и плач, и медленный стон перегруженного камня. И там пришло ко мне понимание своей истинной сущности, и стал я тем, кем вы меня видите сейчас.

Все вокруг молчали и потрясённо глядели на исполина, согбенного под тяжестью воспоминаний.

— Гэндальф! — вдруг воскликнул Горлум, и голос его звучал властно и повелительно. — Смотри, я не тот ничтожный серенький Горлум, которого вы предали смерти. Я Горлум Чёрный, преодолевший смерть. А у тебя нет теперь цвета!

Он поднял руку и медленно проговорил ясным холодным голосом:

— Гэндальф, твой посох сломан!

Послышался треск, посох в руках мага раскололся, и верхняя часть упала к его ногам.

От неожиданности Гэндальф дёрнулся, но страха всё же не выказал. Тем временем в воздух взметнулась туча эльфийских стрел, однако дерево Лориена оказалось бессильным против мглистых доспехов Горлума.

— За что? — голос мага звучал спокойно и сурово. — Ты должен помнить — я из милосердия заступался за тебя, когда другие хотели убить.

— Заступался?! — разъярённо взревел Горлум. — Если бы я тебе не был нужен, если б не был вписан строчкой в твои планы — давно бы гнили мои кости на дне реки! Мне всего и надо-то было, что пожить немного среди своего племени, быстро б оклемался — ты хоть раз замолвил за меня слово перед хоббитами? Нет, я тебе нужен был именно таким — настырным, голодным, злым, чтобы и за свою жизнь зубами цеплялся, и чужие помог сохранить, чтобы весь Мордор насквозь прошёл и твоим посланцам путь проложил. И ты ещё что-то говоришь о милосердии! Хоббит — ладно, он всего лишь орудие ("Это я — орудие?!" — возопил из-за плеча Гэндальфа оскорблённый Фродо, но его никто не услышал), но ты, Истари, один из вершителей судеб, образец нравственности... Эй, поглядите на него — вы все, все когда-нибудь да плясали под его дудку!

Горлум немного помолчал, успокаиваясь.

— Не бойся, — продолжал он, брезгливо скривившись, — я не буду убивать ни тебя, ни кого-либо другого из этой мелкоты. Мне противно Средиземье: я не видел от этого мира ничего, кроме боли и презрения, и теперь мне нет до него дела. Лучше я поищу новый дом — подальше от этих земель.

Великан умолк. Фродо понимал, что напоминать сейчас о своём существовании — не самая лучшая мысль, но любопытство пересилило:

— А Кольцо ты заберёшь с собой или здесь оставишь?