Гарри Поттер и Святой Грааль. Том 2. Безмолвная буря

Глава 23. Этот уродливый мир

Комната белая, стерильная, как операционная. Холодная, аж зубы сводит. Но не обычный холод, а какой-то вымораживающий, словно в склепе очутился. Рон разлепил веки, башка гудит, будто в колокол ударили кувалдой. «Приснилось, что ли?» — мелькнула шальная мысль. Переулок, туман, этот… Джек. Глупости, быть не может. Но стоило ему вдохнуть, как в глотке заскребло, словно наждачкой прошлись. Язык горечью обожгло, противной, металлической. И тут дошло — не сон это был. Ни черта не сон. Страх — вот он, здесь, рядом, дышит в затылок. И пахнет этот страх кровью и сталью.

Руки ходуном ходят, как у алкаша со стажем. По спине пот градом, холодный, липкий. «Не может быть, — твердит себе Рон, — приснилось, точно приснилось. Туман, лезвие, девка эта… фантазии все, глюки после сливочного пива». Но сомнение, как змея подколодная, уже заползло в душу. И тут взгляд падает на руки. Вздох. Мать моя женщина! Их словно зверь какой драл, когтищи — не меньше, чем у медведя-оборотня. По коже рваные полосы, багровые, кровоточащие. Кровь — вот она, реальная, не во сне. И вонь этого проклятого тумана — в ноздрях стоит, не выветривается. Вот тогда-то и дошло до Рона: Джек-Потрошитель — не сказки на ночь. Он настоящий, живой и дышит тем же морозным туманом, что чуть легкие ему не разорвал.

«Что это, пес подери, было?» — стучит в висках, как дятел по дереву. В груди ледяная дыра тревоги. «Сон? Может, все-таки сон? Но не бывает таких реальных снов, что на коже следы оставляют, и воняют как из могилы». Рон затрясся — мелко, судорожно, как щенок, брошенный на морозе.

Он знал это чувство — животный, первобытный ужас. И это точно не сон. Царапины на руках — как приговор. Переулок — не конец кошмара, а только его начало, проклятый предбанник ада. Рон почувствовал — что-то не так. Не просто «не так», а катастрофически не так. Туман… Он снова здесь, в комнате. Густой, плотный, словно кисель мерзкий. Дышать невозможно — воздух, словно свинец, в легких. Рон дернулся, хотел вскочить с кровати, убежать из этой мерзости. Но ноги ватные, не слушаются, словно прибиты к полу. Руки перед лицом — пальцев не видно, только серая мгла. Туман обволок его со всех сторон, задушил, запер в своей липкой паутине. Рон разинул рот, пытаясь глотнуть воздуха — тщетно. Вместо воздуха только густая серая жижа, обжигающая горло и легкие.

Тишина в доме, как в могиле. Площадь Гриммо, двенадцать. Старый, проклятый дом, полный теней и шепотов прошлого. Все спят. Гарри в комнате наверху, Сириус где-то в глубине дома, утонул в беспамятстве сна. И Рон один в этой белой комнате, один на один со своим ужасом. За стенами ночной Лондон, но здесь, внутри дома, другой мир. Мир тумана и страха.

И вот звук. Тихий, почти неслышный. Скрип половицы внизу. Шаг. Еще шаг. Легкие, крадущиеся шаги. Но в этой тишине они звучат громом. Рон замер, сердце заколотилось как бешеное. Неужели… неужели она вернулась? Джек-Потрошитель. Пришла закончить начатое.

Шаги приближаются. Медленно, неумолимо. Каждый шаг — гвоздь в крышку гроба. Рон понимает — бежать некуда. Дом — ловушка. Туман — стена. Он заперт здесь, как мышь в мышеловке. И ей нужно только время, чтобы добраться до него. Закончить свою кровавую работу. Забрать его душу в свой туманный мир. Мир боли и страданий. Мир, где никто не услышит его криков.

Рон закрыл глаза. Сдался. Бесполезно бороться. Бесполезно звать на помощь. Никто не услышит. Никто не придет. Только туман и шаги. Шаги смерти. Он ждет. Ждет удара клинка. Ждет тьмы.

Туман в углу зашевелился, забурлил, словно закипающая смола. И из этой серой мути вынырнула фигура. Девчонка. Совсем ребенок — лет четырнадцати, не больше. Хрупкая, тоненькая, как стебелек. Волосы светлые, почти белые, рассыпались по плечам мягкими волнами. Лицо детское, невинное, щечки румянцем налились, губы бантиком. Куколка, а не девочка. И глаза… Вот тут уже становится не по себе. Глаза большие, ясные, словно озера небесные. Но в этой ясности что-то неправильное. Слишком уж они спокойные, слишком пустые. Словно отражают небо, а не видят мир. И в этой детской невинности жуткий холод. Холод безразличия. Холод бездушия.

Одета, как с картинки из старинной книжки. Платьице белое, кружевное, как у фарфоровой куклы. Фартук чистый, накрахмаленный. И только в руке лезвие. Тонкое, блестящее, словно серебряная игла. Но в этой игле смерть. Смерть холодная, расчетливая, безжалостная. Смерть ребенка.

Джек-Потрошитель. В обличье ангела. Вот это действительно поворот. Страшнее, чем можно было представить.

Джек шагнула ближе, скользнула как тень. Улыбнулась. И вот эта улыбка… Рон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не милая улыбка ребенка, нет. Что-то в ней было... неправильное. Слишком широкая, слишком натянутая. Словно маска, приклеенная к детскому лицу. А за маской пустота. И холод.

— Ну, Гарри, — пропела Джек, голос как звон разбитого стекла. Сладкий, но режущий. — Испугался? А чего ты ждал? Думал, я просто так уйду? Оставлю тебя дышать моим туманом бесплатно? Не дождешься, милый.

Она наклонилась ближе, так близко, что Рон почувствовал ее ледяное дыхание на щеке. Запах как из могилы — сырая земля и гнилые цветы. И еще... что-то сладкое, приторное, тошнотворное. Как перезревшие фрукты, начавшие гнить изнутри.

— Знаешь, Гарри, — продолжала Джек шептать, голос почти ласковый, но от этой ласковости становилось только страшнее. — Ты мне... почти нравишься. Ну, для мальчишки, которого надо убить. Глазки у тебя зеленые, как травка весенняя. Жалко портить такую красоту.

Она провела лезвием по его щеке — легко, почти нежно. Но Рон почувствовал холод стали — ледяной, проникающий до костей. Кожа покрылась гусиной кожей, не от прикосновения — от ужаса.

— Может, передумаешь? — продолжала Джек, словно не замечая его оцепенения. Голос стал почти мечтательным. — Может, сам ко мне пойдешь? В мой туманный мир. Там хорошо. Там тихо. Там нет боли. Только вечный сон. И... я буду рядом. Всегда. Как мама и ребенок. Вместе. Навсегда.