Где кончается алый след

Глава 3. Побочный эффект

Сон не стал убежищем. Всего лишь черная, безвоздушная пропасть, куда я свалилась, надеясь ненадолго забыться. Согласна, странное желание для той, кто и так ничего не помнит.

Но когда в мою голову вдруг прорывается грохочущий рев - словно реактивный двигатель, словно испытания ракетных ударов где-то на соседнем полигоне – я открываю глаза и тут же едва не слепну от света тусклого светодиодного светильника на стене. Пару раз зажмурившись и разжмурившись я понимаю: я не ослепла, мои глаза видят. И видят слишком хорошо. Каждая микротрещина в плитке, каждая пылинка на полу – выступают с невероятной резкостью. Запах пыли и бетона, как будто усиленный в сотню раз, врезается в ноздри почти физическим ударом. Но все перекрывает запах самого Габа – первый мороз и дым, с подложкой чего-то древнего, древесного, как страницы запретной книги. Он висит в воздухе густым шлейфом, манит и одновременно пугает. И под ним – сладковатый, теплый, живой запах... его крови.

Я слышу дыхание. Ровный, медленный поток воздуха, заползающий в легкие. Тихий шелест. Оно звучит рядом. Очень близко. Как ветер в древней пещере, полной тайн. И оно принадлежит ему.

Габриэль сидит на холодном кафельном полу, прислонившись спиной к кровати. Голова его откинута назад и темные густые волосы контрастно лежат на ослепительно белой простыни. Его профиль подсвечен тусклым светом – высокая, четкая линия скул, прямой, благородный нос, губы, слегка приоткрытые. Он кажется... неприлично красивым. Слишком совершенным. Чертова побочка от выпитой крови, – яростно думаю я, чувствуя, как что-то в глубине, под грудой ненависти и страха, сжимается от этой неестественной гармонии. И вдруг – оглушительно и четко звучит прямиком в моей голове:

"...Что было бы, если бы не та ночь..."

Слова висят в пространстве моего черепа, насыщенные такой густой, удушающей тоской, таким океаном невысказанного сожаления и боли, что становится тяжело дышать, в груди колется, словно штыком ковыряют.

- О какой ночи ты говоришь?

Габ дергается от неожиданности, но не оборачивается.

- О чем ты?

- Ты только что сказал…

- Я ничего не говорил, - ровным тоном продолжает он, но я чувствую напряжение.

- Послушай, звучит нелепо, но... Я точно слышала. И пару раз до этого…

- Ты читаешь мои мысли? - Габриэль медленно поворачивает голову. Его глаза - два колодца, ведущих в преисподнюю, кажутся еще темнее в полумраке. - Могла сказать и раньше, - в его голосе звучит настороженность.

- Я думала, мне померещилось. И вообще – это твой спам, не смей мне ничего предъявлять! Моя голова взрывается от побочек, как будто в уши вставлены слуховые аппараты, а в глаза встроили микроскопы. Я слышу, как движутся пылинки в воздухе и вижу каждую твою чертову ресницу!

Он вздрагивает всем телом, словно его хлестнули плетью. Садится на кровать, ближе ко мне, вперившись в мое лицо темными глазами. Замирает, будто сканирует меня. Тишина сгущается, становится осязаемой, вязкой. Я чувствую его замешательство.

- Я дал тебе свою кровь… - Наконец произносит он, и по его лицу пробегает тень настоящей боли. Он отворачивается, его плечи напрягаются.

- В каком смысле? – спрашиваю я, сжимая пальцы на коленях до побеления костяшек.

- Сразу после инициации нужно влить в инициируемого кровь… Никакой другой не было, и не было времени, я дал тебе свою. Я даже не знал, сработает ли. Мик, это были самые долгие минуты в моей жизни. Я смотрел на тебя и не знал, выживешь ты, сможет ли моя кровь запустить процессы. Я... даже отнес тебя к твоему дереву – ты всегда говорила, что хочешь умереть возле него.

- Мое дерево?

- Да, оно растет неподалеку от приюта, в котором ты выросла. Ты любила сбегать туда, когда была маленькой. Да и потом тоже.

- Но дерево мертво…

- Ты каким-то образом впитала его жизненную силу. Мик, самое главное, что ты жива. Но то, что сейчас с тобой происходит – есть теория, что первая кровь, которую ты примешь, закладывает в тебя определенные способности. Но инициации под строгим запретом, их никто не совершал веками. Поэтому я не знаю, чего ожидать...

Мало того, что я кровосос, так еще и аномалия, с отклонениями и побочными эффектами обращения. Внутри меня поднимается волна отчаяния, но вслух я произношу с беспечным видом:

- Зачем было нарушать вековые традиции? Мои монахини наверняка верят, что после смерти я буду качаться на качелях среди плюшевых облаков в окружении ангелов. Может, мне не терпелось проверить?

- Ты никогда не верила ни одному слову своих монахинь. И ты слишком важна, – он делает паузу, – для меня.

Слова "для меня" звучат тихо, но они падают между нами, как камень в гладкую поверхность пруда. И тут же – не мысль, а чистая, нефильтрованная эмоция. Глубокая, сокрушительная тоска. И… вина. Огромная, давящая вина, смешанная с чем-то теплым, щемящим, что отзывается болью в моей собственной груди. Это прорывается сквозь его барьеры, как плотина, и захлестывает меня, заставив сжаться внутри. Он не хотел этого показывать. Я вижу, как он напрягся, пытаясь сдержать этот поток. Поздно. Я чувствую.

Я не отвожу взгляд, ловя каждое микроскопическое движение его лица. Вижу малейшее подрагивание века, напряжение в уголках слишком совершенных губ, тень под его слишком яркими, слишком темными глазами. Вижу, как его пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно сжимаются в кулаки.

- Я так важна для тебя? Тогда рассказывай, что за связь у нас. Была. Есть. – Я наклоняюсь вперед, сокращая и без того мизерную дистанцию. - Кто мы друг другу?

Его лицо - маска сдержанности. Но глаза пылают. В них боль – старая, глубокая, как шрам; и что-то еще… что-то теплое и опасное, спрятанное глубоко подо льдом, как магма под корой земли. Оно светится изнутри, это тепло, пугающее и манящее одновременно.

Воздух между нами сгущается до предела, становится вязким, наэлектризованным. Я слышу гул собственной крови в висках, учащенный, как барабанная дробь перед казнью. И сквозь гул – чистое, необузданное желание стереть дистанцию. Прикоснуться. Почувствовать.