Где кончается игра

Глава 6 Белое платье и чужие глаза

Я стояла перед зеркалом в гримерке, и почти не узнавала себя. Волосы были уложены в лёгкие волны, собранные на затылке так, что несколько прядей свободно падали на шею, подчёркивая линию скул. Макияж — мягкий, но выразительный: тени пастельных тонов, чёрная стрелка, едва заметная, как штрих от художника, и губы — не яркие, а приглушённые, будто бы шепчущие что-то только мне. А платье… Боже, это платье.

Оно было из тончайшего кремового шёлка, будто сотканного из утреннего света, — материя, которая не просто ложилась на тело, а обволакивала, как дыхание. Фасон — классический силуэт «русалка», плотно облегающий бёдра и расширяющийся с середины бедра, как будто вода, разрывающаяся у скал. Длинные рукава — из прозрачной кружевной сетки, с вышитыми по краю мелкими жемчужинами, будто роса на паутине, мерцающими при каждом движении. Вырез — глубокий, но сдержанно закрытый по переду тончайшим атласным воротником-стойкой, который придавал образу благородство и намёк на тайну. А на спине — откровенный вырез в форме капли, доходящий почти до поясницы, прикрытый лишь тончайшей вуалью кружева, будто приглашение, которое можно принять — или проигнорировать. Подол струился по полу, не шурша, а шелестя, как шёпот, и при каждом шаге создавал ощущение, что я иду по облакам. На талии — тонкий пояс из серебристого шнура с миниатюрной брошью в виде розы, покрытой кристаллами, будто застывшая слеза на стебле. Это платье не кричало «я здесь». Оно говорило: ты не можешь отвести взгляд — и делало это без усилий, с ледяной грацией и скрытой угрозой красоты, способной сломать кого угодно.

— Великолепно, — сказала стилист, отступая на шаг. — Ты выглядишь как невеста, которая ещё не решила, идти ли ей под венец, или просто устроить скандал в церкви.

Я улыбнулась, но в животе всё ещё крутило. Я не была готова к этому. Я не была моделью. Я не просила оказаться здесь, в этом офисе, в этом платье, перед камерой, которая через десять минут начнёт щёлкать меня, как кого-то важного.

— Готова? — спросил фотограф, молодой мужчина с бородой и серьгой в ухе, который до этого молча проверял свет.

— Не совсем, — ответила я честно. — Но, наверное, это не имеет значения.

— Идеально, — сказал он. — Настоящие модели никогда не бывают готовы. Они просто делают вид.

Он повёл меня в студию — просторное помещение с белыми фонами, мягким рассеянным светом и несколькими камерами на штативах. В углу стоял Майкл Браун, всё с тем же спокойным видом, будто наблюдал за шахматной партией, которую уже выиграл. Рядом с ним — мама, в напряжённой позе, с папкой в руках.

— Начинаем с сольных кадров, — сказал фотограф. — Потом — парные.
— Он посмотрел на меня. — Ты — невеста. Он — жених. — Он кивнул в сторону двери. — Он уже в гримерке. Через десять минут выйдем на пару.

Я кивнула, но в голове мелькнула мысль: он? Кто он? Я не спросила. Мне было не до этого. Я встала на позицию, подняла подбородок, и первые кадры пошли.

Я двигалась медленно, как будто шла по залу, где все смотрят, но никто не говорит. Я не улыбалась — просто смотрела в камеру, с лёгким вызовом, с тенью сомнения. Фотограф щёлкал, не переставая.

— Отлично, — сказал он.

Через двадцать минут он вдруг сказал:

— Перерыв. Позовите жениха.

Я замерла.
Жених?

Через минуту дверь студии открылась.
И вошёл Ной.

Он был в чёрном смокинге из плотного шерстяного крепа, ткани, которая держит форму, как доспехи, но при этом дышит, как кожа. Лацканы — из глянцевого шёлка, отражающего свет так, будто он сам источал его. Рубашка — белоснежная, с закрытыми манжетами и пряжками из чёрного оникса, которые блестели при свете, как глаза хищника. Галстук-бабочка — узкая, из той же ткани, что и лацканы, с едва заметным узором в виде геометрических волн, будто отпечаток пальца на стекле, — дорогая деталь, которую замечают только те, кто знает цену вещам. На шее — цепочка из тонкого серебра, с крошечным кулоном в форме стрелы, как будто он всегда нацелен. На запястье — часы с чёрным циферблатом и кожаным ремешком, дорогие, но не кричащие, как будто он не хвастается, а просто знает, что у него есть. Волосы — аккуратно уложены назад, с лёгкой небрежностью, будто он только что вышел из ветра, а не из гримерки. Он вошёл, огляделся, увидел меня — и на его лице появилось то самое выражение: о, боже, неужели опять ты?

Когда Ной вошёл в студию, я не почувствовала ни трепета, ни напряжения, ни этого дурацкого электрического тока, который обычно описывают в книгах. Я почувствовала раздражение — тихое, глубокое, как подземная вода, что просачивается сквозь камень. Он был здесь. Опять.

— Ну что, — сказал он, подходя с этой привычной, наглой ухмылкой, — снова вместе? Судьба, видимо, настойчива.

— Судьба, — сказала я, поправляя платье, — просто плохо читает мои сообщения. Я же ясно написала: не беспокоить.

Он рассмеялся, как будто я сказала что-то игривое.
Я сказала — по делу.

Фотограф начал расставлять свет, проверять фокус. Мы встали в позу: рука на талии, взгляд в камеру, как будто мы пара, как будто между нами не лёд, а пламя. Но каждый его жест был мне чужим. Его прикосновение — не тёплым, а назойливым, как муха, которая не уходит, даже когда машешь рукой. Его голос — не бархатным, а скользким, будто он пытается втереться в доверие, хотя я никогда его не приглашала.

— Ты пахнешь как «Гравитация», — прошептал он, наклоняясь ближе.

— А ты — как самомнение и дорогой гель для волос, — сказала я. — Пахнет фальшью.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то другое — не обида, а удивление. Он не привык, когда его не хвалят. Когда его не восхищаются.

— Ты боишься, — сказал он. — Боишься, что я в тебя влюблюсь.

— Нет, — сказала я, не отводя взгляда. — Я боюсь, что ты думаешь, будто влюблён. А на самом деле просто скучаешь. И тебе нужно, чтобы кто-то подыгрывал. Кто-то, кто будет сопротивляться — но в итоге сломается. Но я не сломаюсь. Я просто не буду играть.