Где не остаётся следов

1

Ноги гудят так, что кажется — стоит мне присесть, и они просто со звоном отвалятся за ненадобностью.

— Ваш карамельный милкшейк. А малышка печенье будет? У нас есть органическое, — дежурно улыбаюсь я, выставляя на стойку запотевший стакан.

Девушка по ту сторону стойки — примерно моего возраста, но из какой-то совершенно другой реальности. Ни потекшего макияжа, ни капли пота, хотя за окном плавится асфальт. Одной рукой она забирает свой напиток, а второй бережно прижимает к груди микроскопическую, мелко трясущуюся собачонку.

Она окидывает меня снисходительным взглядом, от которого почему-то сразу хочется пойти и умыться.

— Нет, что вы. Мы такое не едим. У нас индивидуальный рацион, — роняет она с прохладной вежливостью и, развернувшись на каблуках, плавно уплывает за столик в глубине зала.

Лето в этом году решило нас добить. Жара стоит дикая. Выдохнув, я со стоном плюхаюсь на высокий барный табурет и, сама не замечая как, машинально разворачиваю шуршащую обертку собачьего печенья. Пахнет, кстати, вполне себе злаками.

За спиной раздается насмешливый хмык. Юра, мой напарник по смене, лениво опирается на кофемашину и выразительно косится на мои руки.

— Вась, ты берега-то не путай. Я понимаю, до зарплаты еще дожить надо, но собачий паек точить — это уже край.

«Еще какой край, но я бы сгрызла», — мрачно думаю я, но всё же со вздохом откладываю сухую косточку на столешницу.

Вытягиваю гудящие ноги вперед, мелко потрясывая ими в воздухе, чтобы хоть как-то разогнать застоявшуюся кровь.

— Юр, с нашим графиком и по двенадцать часов на ногах я скоро сама на прохожих гавкать начну, — хрипловато отзываюсь я, прикрывая глаза. — Так что всё по правилам, мне положено.

Рабочие смены в такую жару — это стопроцентное наказание свыше. Но за это место я держусь намертво. Модная молодежная кофейня, десять минут пешком от дома — для человека, у которого в арсенале пока только школьный аттестат, это реально джекпот. Поэтому я вцепилась в стойку всеми конечностями и стараюсь не отсвечиваю.

За окнами наконец-то густеет вечер, но людей меньше не становится. Горячий кофе сегодня вообще вне игры — мы как проклятые крутим блендеры, отдавая бесконечные ледяные лимонады, смузи и ягодные коктейли.

После закрытия — когда касса наконец сведена, терминал распечатал финальный зет-отчет, а стулья закинуты на вылизанные столы — мы выползаем на улицу. Я, Юра и Оксана. Все трое как контуженные после тяжелого боя. Втягиваю носом вечерний воздух и понимаю, что вдохнуть тупо не получается. Ну и термоядерное лето.

Юра с лязгом проворачивает ключ в стеклянной двери и оборачивается к нам:

— Девчонки, двигаем в бар? Там сегодня местные комики открытый микрофон штурмуют. Будет с кого поржать, да и народу набьется тьма.

Оксана жадно высасывает полбутылки воды, утирает губы тыльной стороной ладони и оживляется:

— Плюсую. Погнали. А то с нашими графиками реальное ощущение, что молодость тупо сливается в раковину вместе с кофейным жмыхом.

Я неловко натягиваю улыбку, переминаясь с ноги на ногу.

— Без меня, ребят. Я сейчас если до кровати не доползу, то усну в прыжке до подушки. Батарейка в минусе.

Оксана сочувственно приобнимает меня за плечи:

— Ну, тогда откисай, Золушка. Пусть тебе приснится кто-нибудь богатый.

Юрка достает из кармана ключи от машины и насмешливо крутит их на пальце:

— Зря сливаешься, Вась. Мы-то едем кутить и создавать воспоминания, а ты тупо пошла спать. Скучно живешь.

Я отступаю к ступенькам и бросаю через плечо:

— Ничего не зря. Завтра с утра у нас снова общая смена. Зато я буду сиять и радовать людей, пока вы будете подыхать от похмелья прямо над кофемашиной. Развлекайтесь.

До дома идти всего ничего, но город гудит. Вокруг толпы расслабленных людей, плотный строй дорогих тачек. На тротуарах прямо у заведений дымят кальянами, отовсюду летит смех, звон бокалов и басы из открытых окон.

Заруливаю в ближайший круглосуточный маркет. На автомате хватаю с полок овсяные хлопья, пакет молока и плитку шоколада. На кассе прикладываю телефон к терминалу, грустно смотреть на свой баланс в приложении банка. Цифры там такие, что хочется зажмуриться.

Сгружаю этот нехитрый набор в тканевую сумку, и внутри поднимается глухая, вязкая тошнота от самой себя.

Дохожу на чистом упрямстве. Ноги как два деревянных протеза, не гнутся вообще, мой ресурс выработан в ноль. Четвертый этаж без лифта сейчас кажется долбаным Эверестом. Ползу по пыльным ступеням и стараюсь не разреветься. Огромное желание — просто лечь тут же, на лестничной клетке, прижаться щекой к холодному бетону и вырубиться.

Проворачиваю ключ. Открываю дверь и сразу задерживаю дыхание. С кухни несет перегаром и дешевым куревом. Плюс этот пьяный гогот. Крадусь по коридору, стараясь слиться с обоями, но проскочить мимо открытой двери не выходит. Мать твою... точнее, мою. Заметила.

Она высовывается в коридор. В пальцах зажата сигарета, взгляд уже откровенно поплывший.

— О, явилась кормилица, — тянет она хрипло. — Вась, метни на стол чё-нибудь пожрать. А то гости сидят, а закусь кончилась.

К горлу подкатывает мерзкий ком тошноты. Я инстинктивно вжимаю сумку с продуктами в живот, блокируя ее локтем.

— Нечего метать, — рублю сухо. — Карта пустая. До аванса питаемся святым духом.

Со стула тяжело разворачивается отчим. Смотрит на меня налитыми кровью глазами, кривит сальный рот:

— Цаца какая... Здоровая кобыла, пашешь там целыми днями, а выхлопа с тебя — ноль. Ни копейки в дом, одно название.

Сцепляю челюсти так, что в висках стреляет. Молча прохожу мимо, шагаю в комнату и закрываю за собой дверь. Щелкаю замком, отрезая этот свинарник.

Сёмка тут же подскакивает с кровати. Мелкий, взъерошенный, глаза в полумраке горят.

— Вась... а ты принесла шоколадку?

Вот тут меня кроет. Как не разреветься прямо сейчас — я не знаю. Сильнее всего хочется сползти по стенке на пол и просто выть от бессилия.