Где тело моё?

Где тело моё?

– Да зачем тебе? – Азазель никак не мог взять в толк. Не из вредности так он спрашивал, нет. Это был тот случай, когда он и правда не понимал.

– Ну как же! – душонка, мельтеша перед ним, всерьёз негодовала. На взгляд души – вопрос был закономерный и очень простой. – Там же где-то моё тело!

– Да, но где? – поинтересовался Азазель. – Ты разве знаешь?

Вопрос душонку, однако, не смутил. Крепкая попалась, упрямая.

– Нет, не знаю. Но я найду!

Азазель пожал плечами. Для него это не имело смысла. Жизнь людская – смертная, простая жизнь – что это как не заблуждение? Человек думает, что управляет всеми событиями на свете, он планирует и ждёт того и другого, представляя, как его ожидания окажутся реальными и уложатся в его мировоззрении. Но на деле человек не правит ничем.

Мир – это одна большая случайность. Ангелы, конечно, скажут вам, что это не случайность, а высший замысел, который непостижим, но Светоносный всегда уверял, что всё это лишь случайность, и Азазель верил ему куда больше.

Он всегда в него верил.

Почему, скажем, человек умирает в самый неподходящий момент? Почему происходят пожары именно там, где происходят? Почему просыпаются именно те вулканы и именно определённые волны поднимаются в бурю? Почему одни корабли в шторм лишь слегка хлестанет, а другие швырнёт на скалы? Почему в один год дождь зальёт урожай, а в другой его пощадит?

Случайность и есть.

Но случайность – это великая сила, и справиться с нею, постичь её всецело, невозможно. Азазель и вовсе подозревал, что для людского рассудка признание того, что весь мир – это одна большая случайность, которая не спит, нет, но подвижна – это слишком, и человеку не охватить такой правды. Вот и самоуверенность людская оттуда!

Вот и планы! Но планы и самоуверенность должны были уходить со смертью, когда от души уже не остаётся и памяти! А оказывается – нет.

Впрочем, эта душонка первая, кому удалось пройти к Азазелю на личный приём. Другие или не попадали, или не хотели попадать по столь странному вопросу, а может быть, кого-то отпускала самоуверенность? А здесь сбой.

– Я просто хочу знать своё имя, и что значило моё тело. И ходят ли ко мне близкие. И как выглядит моя могила, – душонка тихо оправдывалась, но при этом держалась в твёрдости убеждения, что, на взгляд Азазеля, было хуже любого крика и скандала. Упрямцы – они, знаете ли, баламутят любое небо!

Азазель это знает лучше многих.

– Ты мёртв, – напомнил Азазель, – твоя просьба – блажь. Ты здесь не потому что заслужил чего-то хорошего, ты всего лишь душа. ты недостаточно хорош для нас, но подходишь для кары Подземным Царством. Почему ты думаешь, мы должны пойти тебе на уступки и отпустить искать твоё поганое, никому не нужное тело? Ты сам не знаешь кто ты и где лежишь, ты не знаешь – оплакивает ли тебя кто-нибудь и помнит ли!

Азазель осёкся. Ему в голову пришла мысль, что, возможно, следует удовлетворить просьбу этой душонки. В конце концов, в отличие от неё, Азазель видел всю подноготную её жизненного пути, или жизненного пути сосуда, в котором ей довелось разлагаться.

И путь этот был в первую свою половину скучен, а во вторую отвратителен. Скучающий сосуд решил ценой других, невинных жизней, развлечь себя, раскрасить свою дорогу. Некоторых из жертв этой душонки до сих пор не опознали – что ж, даже современные людские технологии бессильны против времени и гниения плоти. Да и того раствора, которым этот человек, почему-то находясь в состоянии жизни, заливал тела.

Нет, Азазель знал много людей. Некоторые из тех, кого презирала даже сама история, были на его службе. Да и сам Азазель очень хорошо разбирался в убийствах. Но это не мешало ему презирать убийц, творящих бесчинства ради самого бесчинства. Азазель не испытывал наслаждения, когда творил своё дело, а люди, которые попадались ему порою, явно обожали чувство псевдо-власти. Их это будоражило, возбуждало, кружило им головы…

Азазель был далёк от этого. Во всяком случае, так ему хотелось думать о себе. А какая-то душонка, находясь при жизни в хрупком сосуде, творила смерть ради смерти. Ради власти над чужими жизнями.

Отвращения не было. Нельзя жить с отвращением к кому-то или чему-то, если жизнь твоя длится тысячелетиями. Но было какое-то чувство брезгливости, лёгкой, но непроходящей.

– Я просто хочу знать… – душонка дрожала, боялась. Азазель явно видел и не мог не злорадствовать этому. – Мне кажется, я вижу плохие сны.

У душ не бывает снов – любой, даже самый поганый ученик это знает. У душ бывают осколки памяти сосуда, в которых им довелось плескаться.

– Мне нужно понять, пожалуйста! – душонка, пришедшая с наглостью, наконец-то обрела смирение и даже что-то вроде мольбы. У этих людишек частенько так. Сначала они мнят себе что лучше, сильнее и куда более реальны, чем есть на деле, а потом юлят и боятся. И смотрят ещё так – заискивающе-тошно.

Понять? Что ж, это можно. Знавал Азазель одного мудреца при жизни, который и после смерти хотел всё понять. Так хотел, что Светоносный ему это понимание дал насколько смог, так мудрец потом молил о безумстве и забвении – понимание – это не всегда ключ, зачастую это просто куда более страшная тюрьма. Пока ты не знаешь мира, он полон чудес, но когда ты понимаешь как всё работает и от чего зависит, то чудес больше нет – есть лишь один ужас от того, как всё цинично и ненадёжно.