Где-то рядом. Всегда

Глава 7

Густав Лемке сидел у себя на крылечке и курил небольшую изогнутую трубку. В неподвижном воздухе теплого летнего вечера далеко разносился аромат хорошего табака, приправленного ванилью и вишней. Густав наслаждался хорошей погодой и терпким вкусом табачного дыма, периодически бросая косые лукавые взгляды на Габи, которая возилась с цветами здесь же рядом в палисаднике, одетая в легкое платье, подчеркивавшее ее весьма женственные формы.

В конце улицы показались Маша и Вал. Судя по всему, парочка возвращалась с пляжа, молодые люди держались за руки и о чем-то оживленно переговаривались, Маша то и дело смеялась встряхивая непросохшими после купания волосами.

Густав встал и помахал им рукой, привлекая внимание, а затем, вынув изо рта почти погасшую трубку, гаркнул:

— Эгей, друзья! Заходите к нам, у нас с Габи сегодня на ужин отличный мясной пудинг!

— Гутен абенд! — крикнула в ответ Маша. — Пудинг? Пожалейте наши стройные тела! К пудингу, небось, и пиво прилагается?

— А как же! Что за ужин без кружечки старого доброго темного… или светлого? Вал, ты какое предпочитаешь?

Последнюю фразу Густав закончил не повышая голоса: молодые люди уже входили в низенькую деревянную калитку.

— Я всякое люблю, — улыбнулся Вал, поднимаясь на крыльцо и отвечая на крепкое, сердечное рукопожатие немца.

 Маша не стала вступать в дискуссию о сортах пенного напитка, а пошла поздороваться с Габи. Расцеловавшись с подругой, она стала с неподдельным интересом рассматривать свежепересаженные растения.

— О, я смотрю наши дамы нашли общую тему для беседы! — глаза Густава смеялись. — Значит у нас есть время выкурить по трубочке. Вал, ты когда-нибудь курил трубку?

— Несколько раз пробовал. Мне нравилось, но в маленькой квартире всегда кто-то был недоволен дымом.

— Главное, что тебе это было по вкусу. А раз так, у меня есть для тебя маленький сюрприз. Идем!

В старомодно обставленной гостиной, Густав подошел к массивному резному комоду и порывшись в одном из  ящиков, протянул Валу изящную вересковую трубку.

— Нравится? Это тебе. Не благодари, я очень  люблю делать подарки.

— Все равно спасибо!

Они уселись за большой стол и не спеша набили трубки, раскурили, голубоватый ароматный дымок поплыл по комнате. И Вал все-таки решился задать давно интересовавший его, но казавшийся несколько бестактным и неуместным вопрос:

— Густав, только не обижайся, я не знаю, насколько эти темы у вас принято обсуждать. А как ты сюда попал?

— Тема как тема, чего тут обижаться. А тебе действительно интересно? Что ж, слушай... — он посопел трубкой, собираясь с мыслями. — Так вот, родился я в десятом году в Мюнхене. Учился, себе, потихоньку, на инженера по автомеханической части, потом работал на заводе BMW, к политике склонности не имел, да и совсем ею не интересовался, если честно. А тут, бац – война! Мобилизация! Родина в опасности! И все такое, ну, ты понимаешь. Что делать, или на фронт, или под суд за уклонение идти. Пошел. То есть воевать за Родину.

Густав неодобрительно хмыкнул, выпустил целый клуб дыма и продолжил:

— Поначалу, вроде как все ничего было: ты, говорят, парень ученый, будешь фельдфебель! Бери человек двадцать народу и марш-марш танки ремонтировать. И попали мы в шестую армию, к Паулюсу. Там и снабжение ничего было, кормежка сытная, обмундирования полный комплект, все, в общем, неплохо, главное только под бомбу или обстрел не попасть. Ваши солдаты наши танки расколошматят, а мы, вроде как, чиним. Приходилось, конечно, и на поле боя ремонтировать, но поначалу редко. Страшно, конечно, тоже частенько бывало. Через год дали лейтенанта и орден за доблестную службу. Ребята у нас были хорошие, спокойные и не пьяницы, местных не трогали, и те к нам хорошо относились: где тебя подкормят, где сам поделишься, особенно с детьми, у многих ведь дома свои остались.

Он немного помолчал, затем слегка усмехнулся:

— Однажды, даже чуть в газету не попал, представляешь? Должны были у меня интервью брать, да вот только журналист так и не доехал: разбомбили их колонну по пути. Да, время было тяжелое, а потом — стократ хуже: Сталинград. Сначала — все как обычно, а дальше поступления техники прекратились, а та, что была, вышла из строя. Раздали нам автоматы — повоюйте-ка ребята как пехота! Тогда, мне совсем тяжко стало: ну не могу я в живых людей стрелять! А откажешься — сразу к стенке поставят. Ну что делать, лупил в белый свет, как в копеечку. Тут — зима ваша жуткая, греться негде, одни руины, жрать нечего, друзей всех поубивало и такая тоска... И ведь что самое страшное: я на войну не просился, никто меня не спрашивал, сказали: “Ты солдат, офицер, а раз так, выполняй приказ!” А зачем? Ради чего? Некоторые не выдерживали, стрелялись, а я не мог: грех это.

Густав глубоко затянулся, выпустил к потолку тонкую голубую струйку дыма. Вал слушал молча, глубоко впечатленный немудрящим рассказом.

— И вот, как-то, уличный бой, — задумчиво продолжил немец, — сидим за какими-то обломками, отстреливаемся, патроны хм... бережем. Тут пуля шальная вскользь по каске сильно так приложила, падаю и, пока еще не потерял сознание, думаю: “Ну все, отмучился, слава богу”. А потом понимаю, что от этого не умирают: пуля на излете, сила не та, очнусь — и снова в бой! И так мне стало обидно, слов нет. Прям аж до смерти. И провалился в черноту. Очнулся — лежу на траве, как был: в шинели, в сапогах, с автоматом. Лето кругом: тепло, птицы поют. Огляделся: вроде как деревенька в отдалении, я туда, а тут уж люди встретили и все объяснили. Так и живу здесь. Освоился, язык выучил. Живем, брат.