Где ты, там я

Амелия. Глава 26

Тишина звенела в ушах, как лопнувшая струна. Я смотрела на его спину — широкую, напряжённую, с проступившими под тонкой тканью футболки позвонками, — и чувствовала, как внутри закипает что-то страшное, едкое, смесь отчаяния и гнева.

— Ты правда думаешь, что я способна на такое? — мой голос прозвучал глухо, надтреснуто. — После всего, что между нами было? Ты веришь какому-то анониму с фотографией, но не веришь мне?

Даниэль резко развернулся, и в его глазах полыхнуло такое пламя, что я невольно отступила на шаг.

— А что я должен думать?! — он схватил телефон с пола и сунул мне в лицо экран. — Ты! Сидишь! С ним! Ты сказала, что идёшь к отцу. Ты соврала. Ты смотрела мне в глаза и врала. Так какого чёрта я должен тебе верить сейчас?!

— Потому что я люблю тебя! — закричала я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Потому что я ни разу в жизни не давала тебе повода сомневаться во мне!

— Кроме сегодняшнего дня! — его голос сорвался на рык. — Кроме вот этого! — он ткнул пальцем в экран так, что по стеклу побежала трещина. — Ты врёшь мне в лицо, Амелия! Ты не можешь сказать, зачем ты там была! Ты просто молчишь и думаешь, что я должен это проглотить!

— А ты думаешь, мне легко?! — слёзы текли градом, размазывая тушь по щекам, но мне было плевать. — Ты думаешь, я хотела этого? Что я пошла туда, чтобы развлекаться?!

— Тогда скажи зачем!

— Я не могу!

— Не можешь или не хочешь?!

Он шагнул ко мне, и в этом шаге было столько ярости, что я сжалась, ожидая чего угодно. Но он просто стоял, нависая надо мной, и дышал тяжело, прерывисто, как загнанный зверь. Его пальцы дрожали.

— Ты разбиваешь мне сердце, — прошептал он. — Ты понимаешь это? Ты стоишь там, с этими своими глазами, полными слёз, и разбиваешь мне сердце.

Я всхлипнула, но не отвела взгляда.

— Ты сам его разбиваешь, — ответила я тихо. — Своим недоверием.

Это стало последней каплей.

Он дёрнулся, как от пощёчины. Его рука метнулась в сторону, пальцы сомкнулись на чём-то — я даже не поняла, на чём именно, — и в следующую секунду стеклянная ваза, та самая, что стояла на комоде — мамина ваза, которую я привезла из родительского дома, — полетела на пол.

Звон. Осколки брызнули во все стороны, разлетаясь по паркету, ударяясь о ножки стола и стульев. Один из них чиркнул меня по голой лодыжке, оставляя тонкий кровавый след, но я даже не почувствовала боли.

— Это то, что ты делаешь со мной! — закричал Даниэль, и его голос дал петуха, сорвался, как у подростка. — Ты разбиваешь меня на куски, и я не могу собрать их обратно!

Рокки-младший, который до этого прятался под диваном, пулей вылетел в коридор, оставляя за собой шлейф паники. А я смотрела на осколки маминой вазы и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Не просто образно — физически. Грудь сдавило, воздух стал густым и горячим.

— Это была мамина, — выдохнула я, опускаясь на корточки и проводя пальцами по осколкам. Кровь из пореза смешивалась с пылью. — Ты… ты разбил мамину вазу.

Даниэль замер. Его лицо, искажённое гневом, на мгновение дрогнуло. Он посмотрел на свои руки, на пол, на меня — и отшатнулся.

— Я… — начал он, но осёкся.

Я подняла на него глаза. Слёз уже не было. Была только холодная, звенящая пустота.

— Уходи, — сказала я ровным голосом. — Уходи, Даниэль.

— Амелия…

— Уходи! — я поднялась на ноги, не узнавая собственный голос. — Я не хочу тебя видеть. Уйди. Подумай. Выдохни. Делай что хочешь, но не здесь.

Он стоял, глядя на меня, и в его глазах боролись стыд, гнев и что-то ещё, чего я не могла разобрать. Потом он резко выдохнул, схватил со спинки стула толстовку и, ни слова не говоря, вышел в коридор.

Хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок.

Тишина.

Я осталась одна.

Минуту я просто стояла, глядя в одну точку. Осколки на полу. Кофейное пятно на чертежах. Перевёрнутая кружка. Разбитый телефон. И где-то под диваном, дрожащий комок рыжей шерсти по имени Рокки-младший.

А потом в висках застучало.

Сначала тупо, тягуче — как предвестник грозы. Потом сильнее. Я прижала пальцы к вискам и зажмурилась. Голова налилась свинцом, в ушах загудело, комната поплыла. Я попыталась дойти до дивана, но ноги не слушались, и я опустилась прямо на пол, среди осколков и растёкшегося кофе.

Боль пульсировала в висках, за глазами, в затылке. Я наклонила голову вперёд, пытаясь переждать приступ, и вдруг почувствовала что-то тёплое и влажное над губой.

Кровь.

Из носа текла тонкая струйка крови, капала на светлую блузку, на осколки маминой вазы, на паркет. Я зажала нос пальцами и закрыла глаза, чувствуя, как мир сужается до размеров этой пульсирующей боли.

Рокки-младший, преодолев страх, подкрался и потёрся о мою ногу. Тёплый, живой.

— Вот так, дружок, — прошептала я запёкшимися губами. — Вот так.

За окном шумел город, равнодушный к моей беде, и вечер сгущался в окнах, а Даниэль всё не шёл.

***

Он не пришёл ни через час, ни через два.

Я зажала кровь, умылась ледяной водой, собрала осколки в пакет. Каждый кусочек, который я поднимала, резал меня не физически — изнутри. Мамина ваза. Единственная вещь, которая у меня осталась от неё, не считая старой тетрадки с рецептами, теперь превратилась в мусор.

Телефон Даниэля был вне зоны доступа. Я написала ему сообщение — короткое, без упрёков: «Где ты? Вернись. Поговорим». Оно осталось непрочитанным.

В десять я сдалась и легла в пустую, холодную кровать. Рокки пристроился на подушке Даниэля и смотрел на меня с немым укором. Я гладила его, глядя в потолок, и прокручивала в голове каждое слово, каждую секунду этого проклятого вечера.

Где-то заполночь я услышала, как щёлкнул замок. Осторожные шаги в коридоре. Скрип половицы. Тишина.

Он не пошёл в спальню. Я лежала, затаив дыхание, и ждала, что дверь откроется, что он войдёт, ляжет рядом, обнимет и скажет, что всё — глупая ошибка. Но дверь не открылась. За стеной скрипнул диван, и всё стихло.