Где ты, там я

Амелия. Глава 29

Месяц пролетел как одно мгновение, и вместе с ним незаметно, но неумолимо утекало то, что я так отчаянно пыталась сохранить.

Внешне всё было почти как прежде. Я просыпалась рядом с Даниэлем, пила кофе на нашей маленькой кухне, чесала Рокки за ухом, ходила в издательство, редактировала чужие тексты, возвращалась домой, целовала его в щёку и спрашивала, как прошёл день. Но внутри меня росла и ширилась пропасть, отделявшая меня от всего, что я любила.

Сначала я списывала всё на усталость. Головные боли стали приходить чаще — глухие, пульсирующие, они накатывали внезапно, сжимая виски ледяным обручем, и отступали только после таблеток, которые я прятала в дальнем ящике ванной. Тошнота, подкатывавшая по утрам, заставляла меня задерживаться в душе дольше обычного — я стояла под горячими струями, зажмурившись до цветных кругов перед глазами, и уговаривала желудок успокоиться. Кровь из носа шла всё чаще — иногда раз в несколько дней, иногда дважды за день, и я научилась останавливать её быстро и бесшумно, чтобы Даниэль ничего не заметил.

Но он замечал. Конечно, он замечал.

Сначала он просто спрашивал, всё ли в порядке, и я отвечала: «Да, просто устала». Потом его взгляд стал более пристальным, более тревожным. Он задерживал ладонь на моей щеке чуть дольше, чем обычно, всматриваясь в моё лицо так, будто искал там ответы на вопросы, которые не решался задать.

— Ты похудела, — сказал он однажды за ужином, когда я в очередной раз ковыряла вилкой еду, не в силах проглотить ни кусочка. — Сильно похудела. Ты ешь вообще?

— Ем, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Просто лето, жара. Аппетита нет.

Он кивнул, но в его чёрных глазах поселилось то самое выражение, которое я так боялась увидеть: беспомощность, смешанная с подозрением. Он знал, что я что-то скрываю, и это знание медленно разъедало его изнутри.

А я не могла ему сказать. Не могла, потому что сама до конца не знала, что со мной. И боялась узнать.

Но ещё больше я боялась другого. Я боялась стать для него обузой. Боялась, что однажды он проснётся и поймёт, что его жизнь превратилась в бесконечное ожидание у больничной койки. Я уже проходила это с мамой — те долгие недели, когда мы сидели в палате, сжимая её холодеющие пальцы, и смотрели, как она угасает. Я видела, что это сделало с отцом. Как он постарел на десять лет за несколько месяцев. Как он до сих пор, спустя годы, просыпается по ночам и тянется к пустой половине кровати.

Я не могла допустить, чтобы Даниэль прошёл через это. Не снова. Не из-за меня.

Поэтому я отстранялась. Сначала незаметно — стала реже брать его за руку, реже смотреть в глаза, ссылаясь на усталость или головную боль. Потом — более отчётливо. Когда он пытался обнять меня, я напрягалась, как натянутая струна, и он это чувствовал. Когда он наклонялся поцеловать, я подставляла щёку вместо губ. Я видела, как в его глазах гаснет свет, и ненавидела себя за это. Но продолжала.

— Амелия, — сказал он однажды вечером, когда я, сославшись на мигрень, ушла в спальню, не поужинав, и легла, отвернувшись к стене. Он стоял в дверях, и голос его звучал глухо, надтреснуто. — Что происходит? Ты... ты другая. Я не узнаю тебя. Ты как будто уходишь, а я даже не знаю, куда и почему.

Я лежала, глядя в тёмное окно, и чувствовала, как по щеке катится слеза — горячая, предательская. Мне хотелось обернуться, броситься к нему, рассказать всё — про кровь, про боль, про страх, который душил меня каждую ночь. Но я просто сказала:

— Ничего не происходит. Просто устала. Дай мне поспать.

Он постоял ещё немного, а потом тихо прикрыл дверь, и я услышала его удаляющиеся шаги. Рокки-младший, почувствовав что-то неладное, запрыгнул на кровать и уткнулся мокрым носом мне в ладонь. Я погладила его и беззвучно заплакала, уткнувшись лицом в подушку.

Решение пойти в больницу пришло внезапно. Я проснулась в три часа ночи от того, что подушка была мокрой от крови — носовое кровотечение началось во сне, и я едва не захлебнулась. В ванной, глядя на своё отражение в тусклом свете ночника — бледная кожа, круги под глазами, дрожащие пальцы, прижимающие к лицу пропитанную алым салфетку, — я поняла, что больше не могу притворяться. Нужно знать правду. Какой бы она ни была.

На следующий день я, сославшись на встречу с подругой, поехала в больницу. Не в ту, где когда-то лежала мама — туда я просто не смогла бы войти, — а в другую, на другом конце города, где никто меня не знал.

Больница встретила меня запахом хлорки и лекарств. В коридорах было тихо и пусто, только где-то далеко гудели лампы дневного света. Я сдала кровь, прошла осмотр, потом меня направили на МРТ, и я лежала в тесной трубе аппарата, слушая ритмичное гудение, и думала о том, что где-то там, в нескольких километрах от меня, Даниэль сидит за своим рабочим столом и понятия не имеет, где я на самом деле.

Результатов пришлось ждать несколько дней. Самых длинных дней в моей жизни. Я продолжала улыбаться, продолжала говорить «всё в порядке», продолжала отстраняться, когда он пытался меня обнять, и каждый раз, когда я видела его растерянное, обиженное лицо, внутри меня что-то умирало.

Наконец мне позвонили и пригласили на приём.

Кабинет врача был маленьким и светлым. За окном цвели каштаны, и их белые свечи покачивались на ветру, отбрасывая на стены причудливые тени. Врач — немолодая женщина с седыми волосами и уставшими, но добрыми глазами — долго молчала, перебирая мои снимки и бумаги. Я знала этот взгляд. Так смотрят, когда не знают, как сказать то, что должно быть сказано.

— Мисс Кеннеди, — начала она наконец, и её голос прозвучал мягко, почти извиняющеся. — Я хотела бы, чтобы у меня были для вас другие новости.

Я сидела на стуле, сжимая в руках клатч, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Её следующие слова доносились будто сквозь толщу воды: «онкология», «третья степень», «метастазы», «неоперабельно», «осталось, вероятно, несколько месяцев, может быть, меньше».