Где ты, там я

Даниэль. Глава 30

В то утро мир казался мне до отвращения прекрасным.

Солнце, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовало на полу золотистые полосы, и даже вечно хмурый охранник в вестибюле ювелирного салона, кажется, улыбнулся, когда я проходил мимо. А может, мне просто показалось. В тот день мне вообще казалось, что весь мир улыбается вместе со мной.

Я стоял у стеклянной витрины и смотрел на бархатную подушечку, где лежало ОНО. Кольцо. Не слишком вычурное — Амелия не любила пафос, — но изящное, тонкое, с маленьким бриллиантом, который переливался в электрическом свете, как застывшая слеза. Я присматривался к нему уже третью неделю, заходил в этот салон после работы, мялся у витрины, как подросток перед первым свиданием, и всё не решался.

А сегодня решился.

— Беру, — сказал я продавщице, и мой голос прозвучал так уверенно, будто я всю жизнь только и делал, что покупал обручальные кольца.

Пожилая дама с идеальным пучком на голове улыбнулась и бережно упаковала бархатную коробочку в маленький пакет. Я расплатился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и вышел на улицу. В груди бурлило шампанское предвкушения — лёгкое, пьянящее, искрящееся.

Я представлял, как сделаю это. Может быть, сегодня вечером. Мы поужинаем, я зажгу свечи (да, у меня есть свечи, я подготовился), включу ту самую песню, под которую мы танцевали на свадьбе Оливии и Джоша, и опущусь на одно колено. Или не сегодня. Может быть, в выходные, на том самом месте в парке, где мы ели мороженое. Или на набережной, на закате, когда солнце окрашивает воду в оранжевый.

Я репетировал речь уже неделю. «Амелия Кеннеди, ты — лучшее, что случалось со мной в этой жизни. Когда мы встретились в школе, я был просто мальчишкой, который не умел выражать свои чувства иначе, чем глупыми шутками. Но ты, даже тогда, видела меня настоящего. Ты ждала меня десять лет. И если ты согласишься, я обещаю тебе провести всю оставшуюся жизнь, доказывая, что это ожидание того стоило. Ты выйдешь за меня?»

Дурацкая, пафосная речь. Но она была моей, и я собирался произнести её до конца, даже если от волнения начну заикаться.

Я купил по дороге букет белых тюльпанов — её любимых, тех самых, что мы возили её маме на кладбище, — и коробку шоколадных пирожных из той кондитерской, куда она любила заходить после работы. Всё должно было быть идеально.

В лифте я смотрел на своё отражение в зеркальной стене и не узнавал себя. Тот угрюмый парень, который когда-то считал, что любовь — это слабость, исчез. Вместо него стоял мужчина, готовый отдать весь мир одной-единственной женщине. Мужчина, который купил кольцо. Мужчина, который собирался сделать предложение.

Я открыл дверь и вошёл.

— Амелия! — позвал я, скидывая туфли и прижимая к груди тюльпаны. — Ты не представляешь, что я...

Тишина.

В квартире было тихо. Слишком тихо. Обычно, когда я возвращался, она выходила в коридор — босиком, в своей любимой растянутой футболке, с книгой в одной руке и чашкой чая в другой, — и улыбалась. Или кричала из кухни: «Ты опять забыл купить молоко!» Или сидела на диване с Рокки на коленях, и тот мурлыкал так громко, что было слышно с порога.

А теперь — ничего.

— Амелия? — повторил я, проходя в гостиную.

Рокки сидел на подоконнике, поджав хвост, и смотрел на меня огромными жёлтыми глазами. В них было что-то такое, от чего у меня вдруг похолодели руки.

На кухонном столе лежал лист бумаги.

Я положил тюльпаны на стол — лепестки тихо зашуршали, — и взял письмо. Её почерк. Торопливый, смазанный, будто она писала второпях. И на бумаге — следы. Круглые, влажные пятна, от которых чернила расплылись, образуя вокруг букв призрачные ореолы.

Я начал читать.

«Даниэль. Когда ты прочитаешь это письмо, меня уже не будет…»

Первые строчки я прочёл, ещё ничего не понимая. Потом перечитал. Потом ещё раз. Слова, которые складывались в предложения, казались мне иностранным языком. Я узнавал каждое из них по отдельности, но вместе они не имели смысла. «Я ухожу». «Ошибка». «Не способна дать тебе». «Не вернусь».

— Что за… — прошептал я и осёкся.

Тюльпаны на столе лежали, как безмолвные свидетели. Солнце за окном, ещё минуту назад такое яркое, вдруг показалось мне тусклым, неестественным. Я стоял посреди кухни, сжимая в руке этот проклятый листок, и чувствовал, как внутри меня медленно, неотвратимо обрушивается огромное, сложно построенное здание.

Она ушла.

Нет.

Невозможно.

Я перевернул листок — может быть, там, на обороте, есть что-то ещё? Какое-то объяснение, приписка, слово? Но там была только пустота.

Я схватил телефон, набрал её номер. Гудки. Длинные, бесконечные гудки. Сброс. Я набрал снова. Снова сброс. Потом сообщение: «Абонент недоступен».

— Амелия! — заорал я в пустоту квартиры, и мой голос эхом отразился от стен. Рокки, испуганный, спрыгнул с подоконника и скрылся в спальне.

Я метнулся в спальню. Шкаф был приоткрыт. Половина её вещей исчезла. Та половина, которую она носила чаще всего. На тумбочке — колечко, которое я подарил ей на день рождения. Она оставила его. Она оставила его, и этот жест вдруг ударил меня сильнее, чем само письмо.

Я сел на край кровати — нашей кровати, — закрыл лицо руками и попытался дышать. Просто дышать. Воздух входил в лёгкие рывками, словно продираясь сквозь что-то плотное, вязкое.

«Этого не может быть. Она так не могла. Не она».

Это была моя первая связная мысль. И она же стала спасательным кругом, за который я ухватился.

Амелия, моя Амелия, девочка, которая ждала меня десять лет, которая носила подвеску с клевером даже тогда, когда считала, что я её бросил, — она не могла вдруг решить, что всё это было ошибкой. Та женщина, которая боролась за нас даже тогда, когда я сам готов был сдаться; которая послала мою мать с её деньгами и сказала: «Есть вещи, которые не продаются»; которая плакала, когда мы хоронили её Рокки, и смеялась, когда я падал с кровати, запутавшись в одеяле, — она не могла написать это письмо.