Где заканчиваются границы

Глава 22: Архив семейных секретов.

Обратный путь из Петербурга был другим. Если полёт туда был прыжком в неизвестность, полным страха и сомнений, то возвращение было полётом хищной птицы, выследившей добычу. Виктория смотрела в иллюминатор на проплывающие внизу облака, но видела не их. Она видела лицо Михаила, искажённое болью, слышала его тихий голос, произносящий: «Была записка». И она видела кабинет своего отца, превратившийся из мемориала в место преступления.
Она возвращалась не в дом скорби. Она возвращалась в архив лжи, и она была полна решимости найти в нём главный, скрытый от всех документ.
Такси от аэропорта до Приозерска она не брала. Она арендовала машину — быструю, безликую, чёрную. Это давало ей свободу и контроль, которые были ей сейчас так необходимы. Поздно вечером она снова подъехала к кованым воротам дома на холме. Теперь этот дом не казался ей ни тюрьмой, ни крепостью. Он был объектом. Объектом расследования.
Она не стала включать свет на первом этаже. Она не стала даже снимать пальто. Она прошла прямо на второй этаж, в кабинет отца, как следователь, прибывший на обыск. Кабинет встретил её той же пыльной, густой тишиной. Но для Виктории он изменился до неузнаваемости. Теперь это был не музей тирана, а архив лжеца. Каждая книга на полке, каждая бумага на столе казалась частью грандиозной, meticulously выстроенной фальсификации.
Она знала, что отец, с его педантичностью и страстью к порядку, не мог просто сжечь записку. Нет. Он должен был сохранить её. Спрятать. Заархивировать, как и всю свою жизнь. Это было в его характере — контролировать всё, даже доказательства собственной вины.
Она начала со стола. Ящик за ящиком, папка за папкой. Контракты, счета, деловая переписка. Ничего личного. Всё, что касалось бизнеса, было в идеальном порядке. Она действовала методично, без эмоций, как на работе.
Затем она перешла к шкафам. Она уже знала про тайник за книгами, но там были только дневник и неотправленные письма. Должно было быть что-то ещё. Её взгляд упал на массивный, встроенный в стену сейф, скрытый за тяжёлой шторой. Конечно. Сейф. Самое очевидное и самое надёжное место.
Проблема была в коде. Она понятия не имела, каким он может быть. Она попробовала самые банальные варианты. День его рождения. День рождения матери. Год их свадьбы. Сейф не поддавался. Тогда она остановилась и попыталась мыслить, как он. Что для него было точкой отсчёта? Центром его вселенной? Не семья. Бизнес. Она вспомнила дату, которую он повторял на каждом семейном торжестве. Дата основания его первой юридической фирмы, дня, когда он «стал сам себе хозяином».
Она набрала шесть цифр. Раздался тихий щелчок. Дверца поддалась.
Внутри, в безупречном порядке, лежали стопки документов: свидетельства о собственности на недвижимость, акции, завещание. И среди них — одна-единственная папка из плотного серого картона. Без надписей. Но Виктория знала — это то, что она ищет.
Она достала папку, положила её на стол под свет зелёной лампы и открыла.
Внутри были не просто документы. Это был срез жизни и смерти её брата, собранный с холодной, почти нечеловеческой аккуратностью. Его свидетельство о рождении. Его школьный аттестат с отличными оценками. Его медицинская карта с записью о детской аллергии на цитрусовые. И на самом дне — несколько листов из официального дела, заведённого милицией в день его смерти.
Виктория взяла в руки первый лист. «Протокол осмотра места происшествия». Сухие, казённые фразы описывали место на скале, положение тела, отсутствие следов борьбы. Она читала, и перед глазами вставала страшная картина.
Следующий документ — «Заключение судебно-медицинской экспертизы». Причина смерти: «Травмы, несовместимые с жизнью, полученные в результате падения с большой высоты».
И, наконец, последний лист. То, ради чего всё это хранилось. «Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела». Виктория пробежала глазами по тексту. И нашла то, что искала. Фразу, которая была индульгенцией, выписанной её отцом самому себе.
*«в связи с отсутствием события преступления. Факт насильственной смерти не установлен. Версия о самоубийстве, основанная на косвенных данных (подавленное состояние в последние дни, по свидетельствам родственников), не может быть однозначно подтверждена, так как достаточных доказательств, таких как предсмертная записка, обнаружено не было»*.
Виктория перечитала последнюю фразу ещё раз.
*«предсмертная записка, обнаружено не было».*.
Ложь. Наглая, документально зафиксированная ложь. Она смотрела на подпись следователя, на печать, и видела за ними тень своего отца. Он не просто забрал записку. Он сделал так, как будто её никогда не существовало. Он создал идеальное алиби для себя и для всей семьи. Несчастный случай. Точка. Это было сделано профессионально. С юридической точки зрения — безупречно.
Она поняла, почему он сохранил эти документы. Это был его щит. Если бы кто-то когда-нибудь попытался поднять эту историю, он бы молча предъявил эту папку. Вот официальные бумаги. Всё остальное — домыслы и слухи.
Но самой записки в папке не было.
Виктория обыскала папку ещё раз, перетряхнула каждый лист. Пусто. Он спрятал её в другом месте. В самом надёжном. Или всё-таки уничтожил? Нет, она не верила в это. Уничтожить — значило признать поражение, потерять контроль. Он должен был её сохранить.
Она положила документы обратно в папку, а папку — в сейф. Она закрыла тяжёлую дверцу, но не стала набирать код. Теперь этот сейф был для неё не хранилищем семейных ценностей, а ящиком с двойным дном.