Где заканчиваются границы

Глава 25: Никита задаёт вопросы.

Вечером, когда Виктория, опустошённая и взбудораженная разговором с психологом, вернулась в дом на холме, её ждал сюрприз. На крыльце сидел Никита. Он сидел на том самом месте, где когда-то сидел его дед, но выглядел совершенно иначе. Не хозяином жизни, а потерянным подростком, съёжившимся от холода и собственных мыслей. Увидев машину Виктории, он встал.
— Привет, — сказал он, когда она подошла. Его голос был напряжённым. — Я… я могу с вами поговорить?
Виктория устало кивнула. Последнее, чего ей сейчас хотелось — это вести светские беседы с племянником, которого она едва знала. Но во взгляде юноши было что-то такое, что не позволяло ей отмахнуться.
Они вошли в дом. Виктория включила свет в холле.
— Родители знают, что ты здесь? — спросила она, снимая пальто.
— Нет. Я сказал, что пошёл к другу готовиться к экзаменам. Но я не мог. Мне нужно было… спросить.
— Спрашивай, — сказала Виктория, проходя в гостиную. Она была слишком уставшей для предисловий.
Никита пошёл за ней. Он не сел, остался стоять посреди комнаты, нервно теребя ремень своего рюкзака.
— Тётя Вика… Что происходит?
Вопрос был прямым, как выстрел.
— Что ты имеешь в виду? — Виктория решила не упрощать ему задачу.
— Всё, — он обвёл рукой комнату, дом, а может быть, и всю их жизнь. — Ваш приезд. Бабушка в больнице. Папа ходит сам не свой с тех пор, как вы поговорили. Он вчера пришёл домой, заперся в кабинете и я слышал… я думаю, он плакал. Я никогда не слышал, чтобы папа плакал.
Виктория молчала. Она недооценила его. Этот юноша, представитель поколения Z, вечно уткнувшийся в свой смартфон, оказался наблюдательнее и чувствительнее, чем она думала.
— В нашей семье что-то не так, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я это всегда чувствовал. Как будто мы живём в доме, где в одной из комнат кто-то умер, и все делают вид, что этой комнаты нет, но продолжают обходить её по широкой дуге. Эта комната — это дядя Иван, да?
Какой точный, безжалостный образ. Виктория посмотрела на племянника с новым уважением.
— Да, Никита. Это дядя Иван, — тихо подтвердила она.
— Я пытался спросить у папы. Он говорит — «несчастный случай», и лицо у него становится каменным. Я спрашивал у мамы. Она говорит — «не лезь, это слишком больно для твоего отца». Я гуглил. В старых газетах — пара строчек. «Трагически погиб сын известного в городе предпринимателя Сергея Покровского». Всё. Как будто его жизнь и смерть стёрли ластиком. Почему?
Он смотрел на неё с отчаянной надеждой. Он пришёл к ней, к «тётке-карьеристке», чужому человеку, потому что чувствовал, что только она может дать ему ответы. И Виктория оказалась перед выбором. Она могла пойти по пути своих родителей — солгать, уйти от ответа, сказать «ты ещё маленький, тебе рано это знать». Защитить его от правды, которая сожгла её саму.
Но, глядя в его честные, ищущие глаза, она вспомнила слова психолога. «Молчание пускает метастазы». Этот мальчик уже был отравлен. Ложь и недомолвки уже искалечили его восприятие семьи. Продолжать лгать — значило передать эту болезнь дальше, в следующее поколение.
— Сядь, Никита, — сказала она.
Он неуверенно опустился на край кресла.
Виктория села напротив. Она не знала, с чего начать. Как рассказать восемнадцатилетнему парню о том, что его дед, по сути, убил своего сына, а потом двадцать лет скрывал это? Она решила начать издалека, осторожно, дозируя правду.
— То, что я тебе расскажу, — это не для твоих родителей. И не для твоей сестры. Это только для тебя. Потому что ты задаёшь правильные вопросы. А на правильные вопросы нужно давать честные ответы, — начала она. — Твой дядя Иван не был похож на остальных в нашей семье. Он был художником. Поэтом. Он видел мир по-другому. А дедушка… дедушка Сергей был человеком своего времени. Он хотел, чтобы его сын был сильным, успешным, продолжателем его дела. Он не понимал и не принимал его инаковости.
Она говорила, а Никита слушал, затаив дыхание. Он не перебивал. Он впитывал каждое слово.
— Смерть дяди Ивана… это не был несчастный случай. Это было самоубийство, — сказала она, и эти слова, произнесённые вслух другому члену семьи, прозвучали в тишине гостиной как приговор.
Никита не вздрогнул. Он медленно кивнул, как будто она лишь подтвердила его самые страшные догадки.
— Почему? — прошептал он.
И вот здесь Виктория остановилась. Рассказать ему всю правду? О Михаиле? О гомосексуальности? Готов ли он к этому? Не разрушит ли это его окончательно? Она выбрала полуправду. Пока.
— Потому что он был очень одинок. Потому что давление со стороны дедушки стало для него невыносимым. Он чувствовал, что его не любят и не принимают таким, какой он есть. И в какой-то момент он просто… сломался. Не выдержал.
Она видела, что он ждёт продолжения. Что он чувствует, что это не вся история. Но для первого раза было достаточно.
— А почему все молчали? Почему папа….
— Потому что дедушка решил, что так будет лучше для семьи. Он решил, что правда о самоубийстве — это позор, который разрушит репутацию семьи. И он заставил всех молчать. Твой отец был послушным сыном. Он подчинился. И носил этот груз в себе двадцать лет. Один.
Никита закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. Он плакал. Тихо, беззвучно. Он плакал о дяде, которого никогда не знал. О дедушке, которого видел совсем другим. И об отце, чью боль он только что осознал.
Виктория не стала его утешать. Она просто сидела рядом и дала ему прожить эту боль.
Когда он успокоился, он поднял на неё красные, заплаканные глаза.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, что сказали мне правду.
— Это не вся правда, Никита, — честно призналась она. — Но это всё, что я могу тебе рассказать сейчас.
— Я понимаю, — он кивнул. — Но и этого… этого уже достаточно, чтобы многое понять. О папе. О бабушке. Обо всех нас.
Он встал, чтобы уйти. На пороге он обернулся.
— Тётя Вика… а вы найдёте остальную правду?
— Я найду, — твёрдо пообещала она.