Где заканчиваются границы

Глава 35: Первые воскресные обеды.

Первый воскресный обед был похож на неуклюжий, тщательно срежиссированный спектакль, в котором все актёры знали, что должны играть, но отчаянно боялись ошибиться. Дом, вымытый и проветренный, больше не был склепом, но ещё и не стал домом. Он был нейтральной территорией, местом для переговоров.
За большим дубовым столом, который Виктория помнила только по парадным, напряжённым праздникам, они сидели в странном, непривычном составе. Денис, впервые за много лет выглядевший расслабленным в собственном доме. Его жена Лена, настоящая душа этого обеда, чьи пироги источали аромат уюта, которого этому дому так не хватало. И дети, наблюдавшие за взрослыми с разной степенью интереса.
Разговор не клеился. Говорили о пустяках — о школьных делах, о погоде, о новом фильме, который никто не смотрел. Каждый боялся затронуть главную, всё ещё кровоточащую тему. Призрак Ивана незримо сидел во главе стола.
Первым тишину нарушил Никита. Он, как самый молодой и самый честный, не умел и не хотел играть в эти игры.
— Тётя Вика, — сказал он, отложив вилку. — А что мы будем делать с рисунками дяди Ивана? Вы говорили, мы повесим их.
Все замолчали. Денис напрягся. Лена с тревогой посмотрела на мужа. Мария закатила глаза, как будто говоря: «Ну, началось».
— Я уже договорилась в багетной мастерской, — спокойно ответила Виктория. — В пятницу заберу первые десять. Я подумала, мы могли бы повесить их в холле на втором этаже. Там пустая стена.
— Галерею призраков устраиваем? Круто, — фыркнула Мария, но в её голосе не было обычной злости. Скорее, любопытство.
— Не призраков, Маша. А памяти, — мягко поправила её Лена.
— Он бы этого хотел, — неожиданно сказал Денис. Его голос был тихим. — Он всегда мечтал о своей выставке. Дарил свои рисунки друзьям, знакомым. А в собственном доме для них не было места. Отец считал это… баловством.
— Это не баловство. Это то, кем он был, — твёрдо сказала Виктория. — И хватит прятать его по пыльным комнатам. Он — часть этой семьи. И он будет здесь. С нами.
Никита смотрел на тётю с обожанием. В её лице он нашёл того союзника, которого ему так не хватало.
Второе воскресенье было уже не таким напряжённым. Они снова собрались за обедом. Но на этот раз разговор шёл легче. Денис рассказывал смешную историю со стройки. Лена жаловалась на учителей в школе у Маши. Даже Мария вставила пару язвительных, но остроумных комментариев. После обеда Виктория принесла из кабинета большую папку с рисунками Ивана и новые рамы.
Они развешивали их все вместе. Денис держал стремянку. Виктория командовала, где какой рисунок будет лучше смотреться. Никита подавал рамы и с трепетом рассматривал каждый набросок. Мария, к всеобщему удивлению, оказалась обладательницей безупречного вкуса.
— Нет, этот пейзаж сюда не подходит по цвету, — авторитетно заявила она. — Его надо в холл, где больше света. А сюда — вот этот, с лодкой. Он более графичный.
И они её слушались.
Пустая стена на втором этаже преобразилась. Теперь это была не просто стена. Это был голос Ивана. Его печальные, тонкие пейзажи, портреты, наброски городских улиц. Он вернулся. Не как призрак. А как художник.
К третьему воскресенью это стало традицией. После обеда они не расходились. Они оставались в гостиной. Денис и Никита затеяли реставрацию старого отцовского проигрывателя. Виктория привезла из Москвы свои виниловые пластинки. И в доме, где двадцать лет звучала только тишина, зазвучала музыка. Старый рок, джаз, классика.
В один из таких вечеров, когда из динамиков лился голос Чета Бейкера, Мария вдруг сказала:
— А у дяди Ивана был похожий вкус. Я видела у него кассеты Radiohead.
Это было сказано просто, буднично. Как о живом человеке.
Виктория улыбнулась.
— Да. Мы с ним постоянно спорили, кто круче — Том Йорк или Курт Кобейн.
— Кобейн, однозначно, — авторитетно заявила Мария. И они впервые в жизни нашли общую тему для разговора.
Виктория смотрела на свою семью. На брата, который смеялся, обсуждая что-то с сыном. На его жену, которая по-хозяйски разливала чай. На племянницу, которая спорила с ней о музыке. Они больше не были осколками. Они медленно, неуклюже, но пытались собраться в новую мозаику.
Вечером, когда все разъехались, Виктория осталась в гостиной одна. В доме пахло пирогами и жизнью. Из проигрывателя тихо играл джаз. На стенах висели картины её брата. Она села в кресло, закрыла глаза и впервые за много лет почувствовала не одиночество, а покой. Она была дома. И этот дом, наконец, начал её принимать.