Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Захочешь пить – научишься читать по-французски

Дорога шла в гору. Открывались виды один другого живописнее. Слева шли отвесные скалы, на которых ютились нарядные, как бомбоньерки, домики самой причудливой архитектуры; внизу расстилалось море с бесконечной голубой далью. Белели паруса лодочек, кажущихся с высоты дороги маленькими щепочками, двигались, как бы игрушечные, пароходики, выпуская струйки дыма. Перед глазами резко очерчивалась глубокой выемкой гавань. Извозчик указал вниз бичом и сказал:

– Villefranche… Villafranca…

– Опять вила! – воскликнул Конурин. – И чего они это завилили! На горе – вила, в воде – вила.

– Да ведь я говорила уже вам, что вилла – дача по-ихнему, – заметила Глафира Семеновна.

– Да ведь он в море кнутом-то указывает, а не на дачу.

Внизу под горой, на самом берегу моря, показался бегущий поезд железной дороги и скрылся в туннеле, оставив после себя полоску дыма. Вид на море вдруг загородил сад из апельсинных и лимонных деревьев, золотящихся плодами и обнесенный живой изгородью из агавы.

– Природа-то какая! – восторгалась Глафира Семеновна.

– Да что природа! Природа, природа, а ни разу еще не выпили под апельсинными-то деревьями, – проговорил Конурин. – Вон написано: «таверне»… – указал он на вывеску.

– Как? Ты уже научился читать по-французски? – воскликнул Николай Иванович. – Ай да Конурин!

– Погодите, погодите. Будут еще на пути таверны, – удерживала их Глафира Семеновна.

Кончился сад, и опять показался крутой обрыв к морю, опять бегущий поезд, выскочивший из туннеля.

– Смотрите на поезд, – указывала Глафира Семеновна. – Отсюда с горы кажется, что он движется как черепаха, а ведь на самом деле он мчится на всех парах.

– Мадам! Желаете сыграть на этот поезд? Ставлю четвертак, что он остановится в Берлине… – пошутил Конурин, обращаясь к Глафире Семеновне, намекая на игру в поезда в Ницце.

– Мерси. До монте-карловской рулетки копейки ни на что не поставлю.

Снова пошли роскошные виллы, ютящиеся по откосам гор или идущие в ряд около дороги, утопающие в зелени тропических деревьев.

– Вишь, как застроились! Вроде нашей Новой деревни, – сказал Николай Иванович. – Вон даже что-то вроде «Аркадии» виднеется.

– Вроде Новой деревни! Уж и скажешь ты! – попрекнула мужа Глафира Семеновна. – Здесь мирты, миндаль в цвету, лавровые деревья, как простой лес растут, а он: Новая деревня!

– Лавровые! Да нешто это лавровые? – усомнился Конурин.

– Конечно же лавровые.

– Лавровый лист из них делается?

– Он

– Ну, штука! Скажи на милость, в какие места приехали! Вот бы хорошо нарвать, да жене для щей на память свезти. Ах, жена, жена! Что-то она, голубушка, теперь делает! Поди, сидит дома, пьет чай и думает: «Где-то теперь кости моего дурака-мужа носятся»?

– Что это она у тебя уж очень часто чай пьет? – сказал Николай Иванович.

– Такая баба. Яд до чаю. А ведь и я дурак. На кой шут, спрашивается, меня от торгового дела к заграничным чертям на кулички вынесло!

– Да полно тебе уж клясть-то себя! Зато отполируешься за границей.

– Еще «таверне». Вон вывеска! Стой, извозчик! Стой! – закричал Конурин.

– Увидали? Ах, как вы глазасты насчет этих вывесок, – сказала Глафира Семеновна.

– Матушка-голубушка, в горле пересохло. Ведь мы в Петербурге по пяти раз в день в трактир чай пить ходим, по два десятка стаканов чаю выпиваем иной раз, а тут без китайских трав сидишь.

Извозчик остановился перед серенькой таверной, помещавшейся в маленьком каменном домике, около входа в который стояли деревянные зеленые столы и стулья. К коляске выбежал содержатель таверны, без сюртука, в одном жилете и в полосатом вязаном колпаке на голове.

– Вен руж, мусье! И апельсин на закуску для мадамы!.. – скомандовал Конурин.

– Оранж, оранж… – поправила Глафира Семеновна.

– Oh, oui, madame… – засуетился трактирщик.

– Де бутель! Надо две бутылки! – крикнул Николай Иванович. – Обещались извозчику поднести.

– Это шулеришке-то? Шулеришке, отнявшему у меня вчера в казино шестнадцать франков из-за Лиссабона? Не желаю я, чтобы вы его потчевали, – заговорила Глафира Семеновна.

– Нельзя, Глаша… Мы ему раньше посулили. Тогда не следовало совсем ехать с ним. А уж коли поехала, то чего ж тут!

Мужчины вышли из коляски, чтобы размять ноги. Глафира Семеновна продолжала сидеть. Слез с козел и извозчик и закурил трубку. Трактирщик подал вино. Начали пить.

– Наливай и коше вен руж, – говорил Николай Иванович, кивая трактирщику на извозчика. – Вер пур коше.

Пил и извозчик.

– Votre santé, messieurs et madame… – кланялся он. – Vous êtes les russes… Oh, nous aimons les russes!

Выпив вина, он сделался смелее и фамильярнее, подошел к Глафире Семеновне и, извиняясь за причиненную ей вчера в казино неприятность, стал доказывать, что ставку выиграл он, а не она, стало быть, он совершенно справедливо захватил со стола деньги.

– Алле, алле… же не ве на парле авек ву… – махала та руками и крикнула мужчинам: – Господа! Да уберите от меня извозчика! Ну что он ко мне лезет!

– Мусью! Иди сюда! Пей здесь! – крикнул ему Николай Иванович, поместившийся уже с Конуриным за зеленым столиком.

– Mille pardon, madame… – расшаркался перед Глафирой Семеновной кучер и отошел от нее.

Снова дорога, то поднимающаяся в гору, то спускающаяся под гору, снова налево роскошные виллы, а направо морская синяя даль. Извозчик, подбодренный вином и фамильярным обращением с ним седоков, еще с большим жаром начал рассказывать о достопримечательностях дороги, по которой они проезжали.