Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Вниз на подъемной машине

Игра кончалась. Утомленные крупье зевали. Игроки около столов начали редеть. Как-то медленно, шаг за шагом, отходили они с опорожненными карманами от столов. Некоторые, после небольшого размышления и сосчитав оставшиеся деньги, вновь приближались к столам, делали последнюю ставку, проигрывали и опять отходили. Какой-то элегантный бородач, с длинными волосами почти до плеч, выгрузил из кошелька всю мелочь, набрал ставку в пять франков, где попадались даже полуфранковые монеты, и бросил ее на стол. Очевидно, это были последние деньги, но и они не помогли ему отыграться. Он проиграл. Покусав губы и тихо повернувшись на каблуках, он направился к выходной двери.

Ивановы и Конурин все еще играли. Конурин играл уже молча, без прибауток. Николай Иванович раскраснелся и тоже молчал. Только Глафира Семеновна делала иногда кое-какие замечания шепотом. Наконец, Николай Иванович, поставив ставку и проиграв ее, произнес:

– Баста. На яму не напасешься хламу. Тут можно душу свою проиграть.

Он отдулся и отошел от стола.

– Да уж давно никто не выигрывает, а только эти проклятые черти себе деньги загребают, – откликнулась Глафира Семеновна, кивая на крупье.

– Отходи, Глаша… – сказал ей муж.

– А вот только еще ставочку… Я в выигрыше немножко.

– Как ты можешь говорить о выигрыше, если муж твой более четырехсот франков проиграл! Ведь деньги-то у нас из одного кармана. Бросай, Иван Кондратьич, – тронул он за плечо Конурина.

– Да и то надо бросить, иначе без сапог домой поедешь, – ответил тот и отошел от стола, считая остатки денег.

Глафира Семеновна продолжала еще играть.

– Глаша! – крикнул ей еще раз муж.

– Сейчас, сейчас… Только одну последнюю ставочку…

– Да уж прибереги деньги-то хоть на железную дорогу и на извозчика от станции. У меня в кармане только перевод на банк – и больше ни гроша.

– На железную дорогу у меня хватит.

Глафира Семеновна звякнула стопочкой пятифранковиков на ладони. Муж схватил ее за руку и силой оттащил от стола, строго сказав:

– Запрещаю играть. Довольно.

– Как это хорошо турецкие зверства над женой при цивилизованной публике показывать! – огрызнулась она на него, но от стола все-таки отошла. – Я в выигрыше, все-таки двадцать пять франков в выигрыше.

– Не смей мне об этом выигрыше и говорить.

Они молча шли по игорным комнатам, направляясь к выходу.

– Поспеем ли еще на поезд-то? Не опоздали ли? – говорил Николай Иванович.

– Тебе ведь сказано, что последний поезд после окончания всей игры идет. Я спрашивала… – дала ответ Глафира Семеновна и прибавила: – Ах, какая я дура была, что давеча не прикончила играть! Ведь я была сто семьдесят франков в выигрыше.

– Да уж что тут разбирать, кто дура, кто дурак! – махнул рукой Конурин. – Все дураки. Умные к этим столам не подходят.

Когда они выходили из подъезда, в саду около скамеек, поставленных против подъезда, была толпа. Кто-то кричал и плакал навзрыд. Некоторые из публики суетились. Из находящегося через дорогу кафе, иллюминованного лампионами, бежал гарсон в белом переднике, со стаканом воды в руке, без подноса. Ивановы и Конурин подошли к толпе. Там лежала на песке, в истерике, молодая, нарядно одетая дамочка. Она плакала, кричала и смеялась. Ее приводили в чувство. Это была та самая дамочка, которую Ивановы и Конурин видели в гостиной зале закладывающей свой браслет ростовщику.

– Доигралась, матушка! Вот до чего доигралась! Ну и лежи… Ништо тебе… – сказал Конурин.

Приехав в Монте-Карло на лошадях, они не знали, куда идти на станцию железной дороги, и Глафира Семеновна спрашивала у встречных:

– Ли гар? У е ля гар? Ля стацион?

Им указывали направление.

Некоторые из публики уже бежали, очевидно торопясь попасть на поезд. Побежали и они вслед за публикой. Вот вход куда-то… Но перед ними захлопнулась дверь, и они остановились.

– Николай Иваныч… Да что же это такое?! Не пускают… Ведь мы опоздаем же на последний поезд… – проговорила испуганная Глафира Семеновна.

– А опоздаем, то так нам и надо, барынька. Ночуем вон там, на травке, за все наши глупости, – ответил Конурин со вздохом. – Дураков учить надо, ох как учить!

– Зачем же на травке? Здесь есть гостиницы. Давеча мы видели вывески «готель», – отвечал Николай Иванович.

– Нет, уж вы там как хотите, а я на травке… Не намерен я за два номера платить – и здесь, и в Ницце. Что это в самом деле, и семь шкур с тебя сняли, да и за две квартиры плати! Я на травке или вон на скамейке. Сама себя раба бьет за то, что худо жнет.

У захлопнувшейся двери стояли не одни они, тут была и другая публика. Глафира Семеновна суетилась и ко всем обращалась с бессвязными вопросами вроде:

– Me коман дон?.. Ну, вулон сюр ля гар… Ле дерние трен… Ну, вулон партир а Нис, и вдруг захлопывают двери! У е ли гар?

Ее успокаивали. Какой-то молодой человек, в серой шляпе, красном шарфе и красных перчатках, старался ей втолковать по-французски, что они успеют, что это захлопнули перед ними двери подъемной машины, машина сейчас поднимется наверх и их впустят в дверь, но впопыхах она его не понимала.

Двери подъемной машины наконец распахнулись. Глафира Семеновна схватила мужа за руку и со словами «Скорей, скорей» втащила его в подъемный вагон. Вскочил за ними и Конурин. Вагон быстро наполнился и стал опускаться.

– Боже мой! Это асансер! Это подъемная машина! – воскликнула Глафира Семеновна. – Мы не туда попали.

– Стой! Стой! – кричал Николай Иванович служащему при машине в фуражке с галуном, схватив его за руку. – Нам на поезд. Гар… Гар… Трень…