Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Сон сбывается

Ручной багаж сдан на станции на хранение. Николай Иванович ворчит, Глафира Семеновна торжествует, Конурин тяжело вздыхает и делает догадки, что его жена теперь в Петербурге делает, – и вот они подходят наконец к подъемной машине, втаскивающей посетителей Монте-Карло на скалу, к самому игорному дворцу – вертепу.

– И ведь на какую высоту подняться-то надо, чтоб свои денежки в этой самой рулетке оставить, за поднятие на машине заплатить, а вот лезут же люди, и еще как лезут-то! – говорил Конурин.

– Можно и пешком идти, половина приехавшей публики кругом пешком пошла, но только трудно в гору подниматься, – отвечала Глафира Семеновна.

– Пешком-то, может быть, лучше, счастливее. На манер как бы по обещанию на богомолье. Не пройтись ли и нам пешком?

Но они уже стояли в подъемном вагоне, и машина медленно поднимала их.

– Надеюсь, однако, Конурин, что мы только позавтракать поднимаемся, – заметил Николай Иванович.

– Позавтракать, позавтракать, – отвечал Конурин.

– Но ты уж вроде того, как будто подговариваешься, чтоб играть.

– Ни-ни… Что ты! Полторы-то тысячи проигравши? У нас деньги не бешеные, а наживные.

– Да что вы все полторы да полторы! Вовсе даже и не полторы, а всего тысяча четыреста, и, наконец, ведь не рублей, а четвертаков, французских четвертаков, – проговорила Глафира Семеновна.

– А это мало разве, мало? – подхватил Николай Иванович. – На эти деньги мы целое путешествие совершили от Петербурга до Парижа, а тут вдруг в одном паршивом Монте-Карло столько же…

– Врешь. В Монте-Карло и в Ницце, все вместе, и на троих мы только тысячу четыреста четвертаков проиграли, не рублей, а четвертаков.

– А ведь за четвертак-то мы по сорока копеек платили.

– Да что об этом говорить! Если так сквалыжничать и рассчитывать, Николай Иваныч, то не надо было и за границу ездить. Сюда мы приехали не наживать, а проживать. Тогда поехать бы уже в какой-нибудь Тихвин… Да ведь в Тихвине тоже за все подай.

Подъемная машина остановилась, и вагон распахнул двери в благоухающий сад. Пахло кипарисами, пригретыми весенним солнцем, шпалерой шли цветущие белыми и красными цветками камелии, блестел лимон в темно-зеленой листве. Ивановы и Конурин шли по аллее сада.

– Природа-то посмотри какая! – восторженно говорила Глафира Семеновна мужу. – А ты упираешься, ворчишь, что мы здесь остановились.

– Я, Глаша, не супротив природы, а чтобы опять дураков не разыграть и деньги свои ярыгам не отдать. Природу я очень люблю.

– И я обожаю. Особливо ежели под апельсинным деревцом да на апельсинных корках водочки выпить, – откликнулся Конурин и прибавил: – А отчего мы ни разу не спросили себе на апельсинных корках настоечки? Ведь уж наверное здесь есть.

– А вот сейчас потешим вас и спросим, – отвечала Глафира Семеновна.

Они вышли к главному подъезду игорного вертепа. Налево от подъезда виднелся ресторан с большой террасой. У подъезда и около ресторана толпилось и шныряло уже много публики, на террасе также сидели и завтракали.

– Так в ресторан? – спросил Николай Иванович.

– Погоди немножко, пройдемся… Мне хочется хорошенько вон на той даме платье рассмотреть, – сказала Глафира Семеновна. – Удивительно оригинальное платье. Она в пальмовую аллею пошла. Кстати, и пальмовую аллею посмотрим. Смотри, клумбы с розами… В марте и розы в цвету. А латании-то какие на открытом воздухе и прямо в грунту! Ведь вот этой латании непременно больше ста лет. И пальме этой тоже больше ста лет. Их года по рубчикам, оставшимся от старых листьев, надо считать.

– Вы платье-то на даме рассматривайте, которое хотели, да поскорей и в ресторан, чтобы на апельсинных корках… – проговорил Конурин.

– Да потерпите немножко. Нельзя же сразу в платье глаза впялить, не учтиво. Мы обойдем вот всю эту аллею и тогда в ресторан. Николай Иваныч, наслаждайся же природой, наслаждайся. Ведь ты сейчас сказал, что любишь природу. Смотри, какая клумба левкоев. Наслаждайся… – лебезила перед мужем жена.

– Да я и наслаждаюсь, – угрюмо отвечал муж.

Аллея обойдена, платье рассмотрено. Они взошли за террасу ресторана и сели за стол.

– На апельсинных корочках-то, на апельсинных корочках-то… – напоминал Конурин.

– Сейчас, – отвечала Глафира Семеновна и, обратясь к гарсону, спросила: – Эске ву заве о-де-ви оранж? Совсем забыла, как корки по-французски, – прибавила она. – На корках… Ву компрене: оранж… желтая корка… жонь…

– Шнапс тринкен… – хлопал себя Конурин перед гарсоном по галстуку.

Гарсон недоумевал.

– Апорте муа оранж, – сказала наконец Глафира Семеновна.

Гарсон улыбнулся и принес вазу с апельсинами.

Глафира Семеновна оторвала кусок апельсинной корки и показала ее гарсону.

– Вуаля… О-де-вы комса…

Гарсон пожимал плечами и что-то бормотал.

– Не понимает! Видите, мужчины, как я для вас стараюсь, а он все-таки не понимает.

– Да чего тут! Не стоит и хлопотать! Пусть принесет белой русской водки! – воскликнул Николай Иванович. – О-де-вы рюсс есть? Ву заве?

– Oui, monsieur…

– И закуски, закуски… Гор-девр… – отдавала приказ Глафира Семеновна. – Аля рюсс… О-де-вы, гор девр… А апре – дежене пур труа персонь.

– Странно, что в апельсинной стране живут и водку на апельсинных корках не несут, – покачивал головой Конурин.

– Кажется, уж я для вас стараюсь, но нет у них этой водки, да и что ты хочешь, – проговорила Глафира Семеновна. – Ну, да вы простой выпейте… Ты уж, Николай Иваныч, выпей сегодня основательно, потому, может быть, водки-то русской в Италии и не найдется. Да и наверное не найдется. Ведь это только в Ницце держат и в Монте-Карло, где русских много, а то ведь она и в Париже не везде имеется; в первую нашу поездку в Париж на выставку ее нигде не было.