Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Италия без подмеса

Переехали итальянскую границу. Таможенные досмотрщики не придирались при осмотре вещей, а потому переезд произвел на всех приятное впечатление… Приятное впечатление это усилилось хорошим и недорогим буфетом на пограничной станции, где все с удовольствием позавтракали. Италия сказывалась: мясо было уже подано с макаронами. С макаронами был и суп, тарелку которого захотела скушать Глафира Семеновна. Колобки яичницы были тоже с какими-то накрошенными не то макаронами, не то клецками. К супу был подан и белый хлеб в виде сухих макарон палочками, вкусом напоминающий наши баранки. Начиналось царство макарон.

– Четырех сортов макароны. Заметили, господа? Вот она Италия-то! – обратила внимание мужчин Глафира Семеновна. – А какие люди-то при досмотре хорошие! Ни рытья, ни копания в чемоданах. Пуще всего я боялась за кусок шелкового фая, который везу из Парижа. Положила я его в саквояж, под бутерброды и апельсины, а сверху была бутылка вина, так чиновник даже и не заглянул туда. Видит, что откупоренная бутылка и булки. «Манжата?» – говорит. Я говорю: «Манжата». Ну и налепил мне сейчас на саквояж билетик с пропуском. И такой легкий здесь язык, что я сразу поняла. По-французски еда – манже, а по-итальянски – манжата.

– Фу-ты пропасть, как легко! Стало быть, ежели деньги по-французски – аржан, а по-итальянски – аржанто? – спросил Николай Иванович.

– Да, должно быть, что так.

С отъезда из Монте-Карло Николай Иванович еще в первый раз заговорил без раздражения. Снисходительная таможня, хороший и недорогой буфет и неторопливая остановка на станции больше часа на него хорошо подействовали.

– Только франк здесь уж не франк, а лира называется. Помните? – продолжала Глафира Семеновна.

– Да, да… Сейчас при расчете я говорю гарсону: франк, а он мне отвечает: лира, лира. Вот что лира-то значит! Коньяк только здесь дорог. До сих пор по- французскому счету мы все платили по полуфранку за пару рюмок, а здесь уж на франк пары рюмок не дают.

– Стало быть, «вив ля Франс» совсем уж кончилось? – спросил Конурин.

– Кончилось, кончилось. Италия без подмеса началась. Видишь, основательные люди… Уже вокруг не суетятся, никуда не спешат, на станции по часу сидят, – отвечал Николай Иванович, мало-помалу приходя в хорошее расположение духа.

Вот звонок. Прибежал носильщик, схватил багаж и стал звать Ивановых и Конурина садиться в вагон, кивая им на платформу и бормоча что-то по-итальянски.

– Идем, идем… – приветливо закивала ему в свою очередь Глафира Семеновна.

Направились к вагонам. У вагонов, на платформе, два жирных смуглых бородача брюнета играли на мандолине и гитаре и пели.

– Вот она Италия-то! Запели, макаронники… – подмигнул на них Конурин.

– А что ж… Лучше уж пением деньги выпрашивать, чем разными шильническими лошадками да вертушками их у глупых путешественников выгребать, – отвечал Николай Иванович. – Все-таки себе горло дерет, трудится, вон приплясывает даже. На тебе лиру, мусье, выпей за то, что мы выбрались наконец из игорного вертепа, – подал он бородачу монету.

– Здесь уже не мусье, а синьор, – поправила его Глафира Семеновна.

Поезд тронулся. В купе вагона было сидеть удобно. Ивановы и Конурин опять были только втроем. Начались итальянские станции, изукрашенные роскошною растительностью. Вот Бордигера, вот Оспедалетти, Сан-Ремо, Порто-Маурицио, Онелио, Алясио. Туннели попадались реже. Виды на море и на горы были по-прежнему восхитительны. Повсюду виноградники, фруктовые сады, в которых работали смуглые грязные итальянки с целой копной всклокоченных волос. Такие же грязные итальянки появлялись и при остановках на станциях с корзинками апельсинов и горько-кисленьким вином кьянти в красивеньких пузатеньких бутылочках, оплетенных соломой и украшенных кисточками из красной шерсти. Конурин и Ивановы почти на каждой станции покупали эти хорошенькие бутылочки и, морщась, выпивали их. Мандолины бряцали тоже на каждой станции, и в окна вагонов протягивали свои рваные шляпы их владельцы – музыканты с лихими черными усами или бородами и глазищами по ложке и выпрашивали медные монетки. Босые и с непокрытыми головами мальчики и девочки носили свежую воду в глиняных кувшинах и предлагали ее желающим. Некоторые из мальчишек плясали перед окнами вагонов и выпрашивали подаяние. Охотники до развлечений кидали им медные монеты, и начиналась свалка. Девочки кидали в окна букетики цветов и тоже выпрашивали у пассажиров монетки. Железнодорожное начальство снисходительно относилось и к оборванцам музыкантам, и к грязным торговкам, и с полуголым нищим мальчишкам и девчонкам. Это резко бросалось в глаза после немецких и французских железных дорог.

Вечерело. Проехали Савону с узлом железных дорог и приближались к Генуе. Утомленный дорогой и изрядно выпивший кьянти Конурин растянулся на диване купе и спал крепким сном. Дремал и Николай Иванович, клюя носом. Глафира Семеновна читала итальянский разговорник и твердила себе под нос:

– Суп – минестра, телячье жаркое – аросто дивительо, папате – картофель, окорок – прошутто, колбаса – салами, рагу – стуфатино, сладкий пирог – кростата ля фрути, цветная капуста – кароли фиори, апельсин – оранчио или портогальо.

Прочитав столбец до конца, она снова начинала затверживать эти слова. Николай Иванович проснулся, открыл глаза и спросил:

– Запоминаешь ли?

– Понемножку запоминаю. Ведь все для вас хлопочу и учусь, а вы этого не чувствуете!

– Кажется, язык не трудный. Манже – манжато, аржан – аржанто. Как красное-то вино по-итальянски?

– Вино неро.

– Вино неро, вино неро. По-русски вино, а по-ихнему вино. Чего ж тут! Даже с нашим схоже.

– Баня – и по-итальянски бани, – сказала она ему.