Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

А где папа?

Начало светать. Взошло солнце. Станции стали попадаться реже. Роскошная растительность исчезла, исчезли и шикарные виллы. Ни пальм, ни апельсинных и лимонных деревьев. Исчезли и горы. Ехали по луговой равнине, залитой еще кое-где весенней водой. Деревца попадались только изредка и то какие-то убогие, чуть начинающие распускаться. Не видать было и народу на полях. Только то там, то тут бродили волы по лугу. Вместо вилл показались развалины каменных строений, груды строительного мусора и щебня. Местность была совсем неприглядная, даже местами убогая, болотистая, поросшая голым северным кустарником.

– Боже мой, уж в Рим ли мы едем? Не завезли ли нас в другое какое-нибудь место вместо Италии? – тревожилась Глафира Семеновна, рассматривая окрестности и обращаясь к своим спутникам.

– Не знаю, матушка, ничего не знаю, – отвечал Николай Иванович. – Ты путеводительница.

– Нет, я к тому, что где же апельсинные деревья?

– Какие тут апельсинные деревья! Вся местность на Новгородскую губернию смахивает. Вон верба по канавам растет.

– Вот штука-то будет, если нас в другое место завезли!

– А в какую местность нас могут, кроме Италии, завезти? – спрашивал Конурин.

– Да уж и ума не приложу… – разводила руками Глафира Семеновна. – Спросить не у кого… Не понимают, не отвечают, махают головами.

– Э, да все равно! После Монте-Карлы этой самой я готов хоть к туркам, – сказал Конурин. – Мухоедане – неверные, а уж наверное, так не ограбят, как ограбили нас в Монте-Карле и в Ницце.

Остановились на полустанке. Опять продажа кьянти в красивеньких бутылочках. Гарсон в куртке и зеленом переднике совал в окна чашки с кофе на подносе, булки. Толпился народ в шляпах с широкими полями и галдел.

– Судя по шляпам, мы в Италии, да и по-итальянски болтают, – проговорила Глафира Семеновна. – Нет, мы в Италии, только уж на апельсинное-то царство все вокруг нисколько не похоже.

Она высунулась из окна и кричала, ни к кому особенно не обращаясь:

– Синьор! Ром… У е Ром?.. Ром е луан анкор?

– Roma? – переспросил гарсон с подносом чашек с кофе на плече и, махнув рукой по направлению, куда стоял паровоз, забормотал что-то по-итальянски.

– Нет, в Рим едем… Слава богу, не спутались, – обратилась Глафира Семеновна к мужу и Конурину. – Но отчего же дорога-то такая неприглядная!

Снова тронулись в путь. Развалины зданий начали попадаться чаще. Виднелись полуразрушенные арки, обсыпавшиеся каменные галереи, обвитые плющом.

– Словно Мамай с войском прошел – вот какое местоположение, – заметил Конурин, смотря в окно.

В купе наконец влез кондуктор и стал отбирать билеты.

– Ром? – спросила Глафира Семеновна.

– Roma, Roma… – закивал он.

– Слава богу, подъезжаем… Ну и местность же!

Вдали виднелся громадный город с множеством куполов церквей. Развалины направо и налево дороги стояли уже шпалерой. Вот и крытый железнодорожный двор, куда они въехали. Как в муравейнике кишел народ, в глаза бросалось множество католических монахов в черных одеждах, в коричневых, в белых, в синих, в шляпах и капюшонах.

– Рим! Рим! По попам вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Вон сколько ксендзов!

Поезд остановился. Глафира Семеновна выглянула из окна и стала звать носильщика.

– Факино! Факино! Иси! – кричала она, прочитав в разговорнике, как зовется по-итальянски носильщик. – Теперь вот вопрос, в какую гостиницу мы поедем, – обратилась она к мужчинам.

– А надо так, как в Ницце. Первая гостиничная карета, которая попадется, – в ту и влезем, – отвечал Николай Иванович.

Носильщик не заставил себя долго ждать, схватил ручной багаж и потащил его из вагона. У станции, на улице, стояло множество омнибусов из гостиниц. Сопровождавшие их проводники, в фуражках с позументами, махали руками, выкрикивали названия своих гостиниц и заманивали в кареты путешественников. Первая карета была с надписью Albergo della Minerva, и Николай Иванович вскочил в нее.

– Дуе камера? Вузаве дуе камера? – спрашивала Глафира Семеновна проводника, показывая ему два пальца и тыкая себя в грудь.

– Садись. Чего тут спрашивать! Довезут.

Проводник, однако, оказался говорящим кое-как по-французски.

– Prenez place, madame, – сказал он и подсадил Глафиру Семеновну в карету.

С десяток нищих, в лохмотьях и в кожаных сандалиях, – мужчин и женщин с грудными детьми, завернутыми в грязные тряпки, – тотчас же окружили их, выпрашивая «уна монета».

Но вот багаж взят, и омнибус тронулся. Широкие площади чередовались с узенькими переулками, через которые были перетянуты веревки и на них сушилось тряпье, детские пеленки. Были вывешены даже перины на просушку. Переулки были переполнены съестными лавчонками с вывешенными над дверьми зеленью, помидорами, ветками с апельсинами, колбасами, сыром в телячьих желудках, мясом, битыми голубями. Около некоторых лавчонок дымились жаровни, и на них варились бобы и макароны в котлах. У лавок было грязно, насорено бумагой, объедками, апельсинными корками. Воняло прелью, тухлятиной. Бродили тощие собаки и обнюхивали сваленную у лавок в груды цветную капусту, выставленную в медных тазах и больших глиняных чашках вареную кукурузу, бобы, фасоль. Площади были пыльны и местами поросли травой, дома в переулках давно не крашены, не ремонтированы, с обсыпавшейся штукатуркой, кое-где с выбитыми стеклами.

И монахи, монахи без конца, на каждом шагу монахи!

– Да неужели же это Рим! Господи боже мой, я его совсем другим воображала, – произнесла Глафира Семеновна.

– И я тоже… – отвечал Николай Иванович. – Вот это, должно быть, древности египетские, – указал он на громадную древнюю колонну, поросшую травой.