Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Разбойничья гостиница

Поезд остановился. На платформе неаполитанской станции толпился народ. Преобладали грязные, донельзя запятнанные черные шляпы с широкими полями. Из-под шляп выглядывали коричневые загорелые лица в черных как уголь бородах, в усах, с давно небритыми подбородками. То там, то тут мелькали затянутые в рюмочку офицеры в узких голубовато-серых штанах, в донельзя миниатюрных кепи, едва приткнутых на голову.

– Ботега! Ботега! Или нет, не ботега… Фачино! Фачино! – кричала высунувшаяся из окна вагона Глафира Семеновна, узнав из книжки итальянских разговоров, что носильщика зовут «фачино», и подзывая его к себе.

Носильщик в синей блузе и с бляхой на груди вскочил в купе вагона.

– Вот… Тре саквояж… Дуо подушки… Алле… Вентурино нам и пусть везет в альберго, – отдавала она приказ, вставляя итальянские слова.

Носильщик потащил ручной багаж на подъезд станции. Там Ивановы и Конурин сели наугад в первый попавшийся омнибус, оказавшийся принадлежащим гостинице «Бристоль», и поехали.

От станции сначала шла широкая улица, но потом потянулись узенькие переулки, переулки без конца, грязные, вонючие, как и в Риме, со старыми домами в несколько этажей, с лавчонками съестных припасов, цирюльнями, где грязные цирюльники в одних жилетах, с засученными по локоть рукавами серых от пыли рубах брили сидящим на самых порогах посетителям щетинистые подбородки. Тут же варились на жаровнях бобы и макароны, тут же народ ел их, запихивая себе в рот прямо руками, тут же доили коз прямо в бутылки, тут же просушивали грязное тряпье, детски тюфяки, переобувались. Около лавчонок бродили тощие собаки, ожидающие подачки.

– Боже мой, грязь-то какая! – восклицала Глафира Семеновна. – Вот бы нашей кухарке Афимье здесь пожить. Она каталась бы здесь как сыр в масле. Она только и говорит, что при стряпне чистоты не напасешься, что на то и кухня, чтобы в ней таракан жил.

Дорога шла в гору. Запряженные в омнибус мулы еле тащили экипаж по переулкам. Наконец переулки кончились, кончился и подъем в гору, выехали на Корсо Виктора Эммануила – широкую улицу с проходящей по ней конно-железной дорогой и обстроенной домами новейшей постройки. Улица шла по высокой горе и представляла собой террасу, дома находились только на одной стороне, поднимающейся в гору, сторона же к скату имела как бы набережную, была обнесена каменным барьером, и через него открывался великолепный вид на Неаполь, на море. Дома спускались к морю террасами. Надвигались сумерки. Видневшийся вдали Везувий уже начинал багроветь заревом.

– Иван Кондратьич, видите, как горит Везувий? – указывала Глафира Семеновна Конурину.

– Вижу, вижу, но я все-таки воображал его иначе. Это что за топка! У нас по Николаевской железной дороге мимо Колпина проезжаешь, так из трубы железопрокатного завода куда больше пламя выбивает.

Омнибус остановился около гостиницы. Послышались звонки. Зазвонили в большой колокол, подхватили в маленькие колокольчики. Выбежали швейцар и помощник швейцара в фуражках с золотым галуном, выбежала коридорная прислуга в зеленых передниках, выскочил мальчик в венгерке с позументами и в кепи, выбежал управляющий гостиницей, элегантный молодой человек в пенсне и с двумя карандашами за правым и левым ухом. Все наперерыв старались вытаскивать багаж из омнибуса и высаживать приезжих.

– Дуе камера… – начала было Глафира Семеновна ломать итальянский язык, но прислуга заговорила с ней по-французски, по-немецки и по-английски.

– Madame parle français? – спросил ее элегантный управляющий и, получив утвердительный ответ, повел садиться в карету подъемной машины.

Николай Иванович и Конурин шли сзади.

Скрипнули блоки подъемной машины – и вот путешественники в коридоре третьего этажа. Вдруг в коридоре раздалась русская речь:

– Иди и скажи им, подлецам, что ежели у них сегодня опять к обеду будет баранье седло с макаронами и черный пудинг, то я, черт их дери, обедать не намерен.

На площадке стоял молодой человек в клетчатой пиджачной паре, с капулем на лбу, в пестрой сорочке с упирающимися в подбородок воротничками, в желтых ботинках, с кучей брелоков на массивной золотой цепочке, с запонками размером с блюдце в рукавчиках сорочки. Перед ним помещался довольно потертый, средних лет мужчина, с длинными волосами и с бородкой клинышком. Он был маленький, худенький, тщедушный, и платье висело на нем как на вешалке.

– Разве только узнать, какое меню сегодня к обеду, а ведь переменять блюда они для нас не станут, – отвечал маленький и худенький человечек.

– Ты не рассуждай, а иди.

– Русские! – невольно вырвалось у Глафиры Семеновны восклицание, и она толкнула Николая Ивановича в бок.

– Точно так-с, мадам, русские, – отвечал молодой человек. – Позвольте представиться. Из Петербурга… Продажа пера, пуху, полупуху, щетины и волоса наследников Аверьяна Граблина. Григорий Аверьяныч Граблин, – отрекомендовался молодой человек. – А это господин художник-марало из Петербурга Василий Дмитрич Перехватов. Взял его с собой в заграницу в переводчики. Нахвастал он мне, что по-итальянски лучше самого певца Мазини говорит, а оказалось, что сам ни в зуб и только по-французски малость бормочет, да и то на жидовский манер.

– Очень приятно… – проговорила Глафира Семеновна, кланяясь, и подала Граблину и Перехватову руку. – И мы из Петербурга. Вот муж мой, а вот наш приятель.

Назвали себя и Николай Иванович с Конуриным и протянули руки новым знакомым.

– Так иди и объяви насчет бараньего седла и пудинга, – еще раз отдал приказ Граблин Перехватову. – И чтоб этой самой бобковой мази из помидоров к рыбе больше не было.

Перехватов почесал затылок и нехотя медленно стал спускаться с лестницы. Управляющий гостиницей повел Ивановых и Конурина показывать комнаты. Граблин, заложа руки в карманы брюк, шел сзади.