Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Поломанные статуи и опять асти

Глафира Семеновна только что успела переодеться из своего дорожного костюма и завивала нагретыми на свечке щипчиками кудерьки на лбу, как уж Граблин стучал в дверь. С ним был и его спутник – художник Перехватов.

– Не стоит здесь в гостинице обедать, положительно не стоит. Вот мой Рафаэль узнал, что и сегодня к обеду баранина и пудинг, и хотя бобковой мази из помидоров к рыбе нет, но зато суп из черепахи… – начал Граблин, кивая на Перехватова.

– Суп из черепахи? Фи! Николай Иваныч, слышишь? – воскликнула Глафира Семеновна.

– Положим, что я, как человек полированный, всякую гадость могу есть и даже жареные устрицы с яичницей ел, чтоб доказать цивилизацию, но зачем же я себя буду неволить? – продолжал Граблин. – Едем лучше в тот ресторан, против театра, про который я говорил вам. Вчера там лакей говорил вот моему Рафаэлю, что там все нам приготовят, чего бы ни пожелали: селянку рыбную – и то, говорит, даже можно приготовить. Рафаэль! Ты не наврал мне?

– Да. Буябес по-ихнему. Густой суп такой из рыбы.

– Селяночки-то бы действительно любопытно было поесть, – сказал Николай Иванович. – Около месяца мы шатаемся по заграничным палестинам, а селянки и в глаза не видали.

– Так вот едем. С сегодня я уж плюю на мой пансион.

– А вообразите, какое нам здесь в гостинице предъявили условие, – начала Глафира Семеновна. – За комнаты с нас взяли по шести франков с кровати, но как только мы не явимся за табльдот к завтраку или обеду – сейчас на каждого из нас прибавляется по два франка в день.

– Вот-с, вот-с… Они мерзавцы, они вымогают, чтоб постояльцы у них пили и ели, а придешь за стол – баранина и бобковая мазь. После супу обносят хересом и мадерой. Хочешь – пей, хочешь – не пей, а уж франк за вино в счет поставят. Скоты. А для меня мадера или херес все равно что микстура. Что вам два франка в день! Пусть прибавляют. Плюньте и поедемте в ресторан против театра Сан-Карло.

Ивановы согласились, Конурин тоже, и все отправились. Наступила уже темная, южная ночь. Везувий горел багровым заревом.

– Были вы уже на Везувии? – спросила Глафира Семеновна Граблина, поместившегося с ней и с ее мужем в одной коляске, тогда как Перехватов и Конурин ехали в другой.

– Вообразите, не был. Нигде не был. Третий день живу и ни в одном путном месте не был. Марало Рафаэлич мой таскает меня все по каким-то музеям и говорит – вот где цивилизация. А какая тут цивилизация, старые, потрескавшиеся картины? На иной картине и облика-то настоящего нет. Тоже и поломанные статуи. Вот, говорит, Венера. А какая это Венера, коли у ней даже живота нет! Ни живота, ни руки. Потом какой-то старый позеленевший хлам смотрели. Это, говорит, бронза, найденная под землей… Ночники какие-то, куколки. Плевать мне на ночники! А то скелеты. Найденные, говорит, на глубине в семьсот тридцать два фута. Смертный скелет женщины! Очень мне нужно смертный скелет женщины! Ты подавай мне живую, а не мертвую. В музеях этих облинявшие картины и поломанные статуи, а в гостинице баранье седло с макаронами и бобковая мазь из помидоров. Взял подлеца в переводчики, и уж каюсь. Тоже ведь он мне немалого стоит, этот самый Рафаэль, – одного коньячищу выхлещет за день, не говоря уж о жратве. За эти три дня мы только и путного сделали, что три кафешантана осмотрели. Но мамзели здешние дрянь и против Парижа… Пардон! Забыл, что с дамой разговариваю, – спохватился Граблин. – Завтра собираемся мы ехать провалившийся город смотреть.

– Помпею? – подхватила Глафира Семеновна.

– Вот-вот… Помпею. Древние, говорит, бани увидим, допотопные трактиры и дома, где эти самые древния кокотки жили. Пардон. Я все забываю, что вы дама. Три недели по заграницам мотаемся, и вы первая замужняя дама.

– Помпея вовсе не провалившийся город. Я читала про него, – поправила Граблина Глафира Семеновна. – Помпея была засыпана лавой и пеплом при извержении Везувия, и вот теперь ее отрыли и показывают.

– Ну, все один черт. Вы думаете, интересно это будет посмотреть?

– Да как же! Сюда для этого только и ездят. Быть в Неаполе и не видеть откопанной Помпеи, тогда не стоит и приезжать сюда.

– Коли так, поедемте завтра. У моего Рафаэля Маралыча и книжка такая есть с описанием.

– Поедемте, поедемте.

Ресторан, куда они приехали, сиял электричеством и был переполнен публикой. Публика также сидела около ресторана, на улице, за поставленными столиками. Звенели две мандолины и гитара, услаждая слух публики. Приятного тембра баритон и тенор распевали «Маргариту». Между столиками шныряли цветочницы с розами, мальчишки предлагали сигары, папиросы и спички на лотках, бродили продавцы статуэток из терракоты, навязывая их публике, маленькие босые девочки лезли с нитками кораллов, четками из мелких раковин или так выпрашивали себе подаяние.

Компания вошла в ресторан. Ресторан был роскошный. Потолок и стены были покрыты живописными панно вперемешку с громадными зеркалами. Ресторан был до того переполнен, что компания еле могла найти себе стол, чтобы поместиться, и то благодаря лакею, который, узнав Граблина и Перехватова, очевидно хорошо давших ему вчера на чай, любезно закивал им и усадил всех на стулья.

– Рафаэль! Заказывай скорей рыбную селянку! – командовал Граблин Перехватову.

– Водочки, водочки нашей русской, православной пусть подадут, – попросил Конурин.

– Нигде нет. Три дня уже спрашиваем по ресторанам и кофейням – и нет. Даже не слыхивали и названия, – отвечал Перехватов.

– Тогда коньячку хорошенького.

– И коньяк прескверный. Так селянку заказать? Буябес… – отдал Перехватов приказ лакею, рассматривая при этом карту. – Что прикажете, господа, еще?

– Бифштекс мне попрожаристее, – просила Глафира Семеновна.