Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Марало Рафаэль

Все заказанное в ресторане подано было отлично. Провизия была свежая, вкусно приготовленная, порции были большие. Ресторан произвел на всех самое приятное впечатление, хотя Глафира Семеновна до буябеса и олеапатриды и не дотрагивалась, как вообще она за границей не дотрагивалась ни до одного рыбного блюда из опасения, что ей подадут «что-нибудь вроде змеи», и довольствовалась только бифштексом и мороженым. Мужчинам же буябес, приготовленный с пряностями и сильно наперченный, вполне заменил русскую рыбную селянку. Они ели его, покрякивая от удовольствия, и то и дело пропускали в себя мизерные рюмочки коньяку. Олеапатрида тоже оказалась недурной закуской к коньяку, хотя Конурин, выбирая из нее разные кусочки и подозрительно их рассматривая, сказал:

– Немцу есть, а не русскому. Немец форшмак свой любит за то, что ест его и не знает, что в нем намешано.

Так же и тут. Разбери, из чего все это, – ни в жизнь не разберешь. Может быть, есть зайчина, а может быть, и крокодилина.

– Уж и крокодилина! Скажешь тоже! – улыбнулся Николай Иванович.

– А что же? Здесь все едят всякую тварь.

– Послушайте… Уж хоть бы другим-то не портили аппетит своими словами, – брезгливо заметила Конурину Глафира Семеновна.

– Да не едят здесь крокодилов, не едят, да и нет их в Италии, можете быть спокойным, – сказал художник Перехватов. – Зайцев тоже здесь нет. Это северная еда. Разве кролик.

– Тьфу! Тьфу! Еще того лучше! – плюнул Конурин.

– Да уж ешь, ешь, что тут разбирать! – кивнул ему Николай Иванович. – Приедешь в Питер, все равно после заграничной еды рот святить придется.

– Я не понимаю, господа, зачем вы такое кушанье требуете? – проговорила Глафира Семеновна.

– А чтобы наитальяниться. Да ведь, в сущности, очень вкусно приготовлено и к коньяку на закуску как нельзя лучше идет. Ну-ка, господа, еще по одной коньяковой собачке… – предложил Николай Иванович.

Поданная на стол бутылка коньяку была выпита до дна, и компания развеселилась. Три бутылки шипучего асти еще более поддали веселости.

– Господа! Отсюда в театр Сан-Карло… – предложил художник Перехватов. – Вот он против нас стоит. Только площадь перейти. Ведь нельзя быть в Неаполе и не посетить знаменитого театра Сан-Карло. Самый большой театр в мире считается.

– А какое там представление? – спросил Граблин.

– Опера, опера… О, невежество! Молодые певцы и певички всего мира, ежели бывают в Италии, считают за особенное счастье, если их допустят к дебюту в театре Сан-Карло. На этой сцене карьеры певцов и певиц составляются.

– Так что ж?… Зачем же дело-то? Вот мы через площадь и перекочуем, – отвечал Николай Иванович. – Оперу всегда приятно послушать.

– Ну, что опера! Очень нужно! – скорчил гримасу Граблин. – Может быть, еще панихидную какую-нибудь оперу преподнесут. После коньяку и асти разве оперу надо? А поедемте-ка мы лучше здешние капернаумы осматривать. В трех кафешантанах мы с Рафаэлем уже были, а говорят, еще четвертый вертеп здесь есть. Хоть и дрянь здешние бабенки, выеденного яйца перед парижскими не стоят, а чем черт не шутит, может быть, в этом-то четвертом вертепе на нашу долю какие-нибудь особенные свиристельки и наклюнутся.

Глафира Семеновна вспыхнула.

– Послушайте, Григорий Аверьяныч, да вы забываете, должно быть, что с семейными людьми здесь сидите! – строго сказала она Граблину.

Тот спохватился и хлопнул себя ладонью по рту.

– Пардон, мадам! Вот уж пардон так пардон! – воскликнул он. – Пожалуйста, простите. Совсем забыл, что вы настоящая дама. Ей-ей, с самого отъезда из Петербурга настоящей дамы еще не видал и уж отвык от них. Три недели по заграницам шляемся, и вы первая замужняя дама. Еще раз пардон. Чтоб загладить мою проруху – для вас в театр Сан-Карло готов отправиться и какую угодно панихидную оперу буду слушать.

– Да конечно же перейдемте в театр Сан-Карло, – подхватил Перехватов. – Ведь это срам – быть в Неаполе и в Сан-Карло оперу не послушать. Оперу послушаем, пораньше домой спать, завтра пораньше встанем и в Помпею поедем, откопанные древности смотреть.

– Молчи, мазилка! Замажь свой рот. Иду в Сан- Карло, но не для тебя иду, а вот для дамы, для Глафиры Семеновны, – перебил его Граблин. – Желаете, мадам?

– Непременно… – кивнула Глафира Семеновна. – Плати, Николай Иваныч, и пойдем, – сказала она мужу.

– Розу за мою проруху… – продолжал Граблин и крикнул: – Эй, букетчица! Востроглазая шельма!.. Сюда.

Он поманил к себе цветочницу, купил у нее букетик из роз и поднес его Глафире Семеновне.

Через пять минут компания рассчиталась в ресторане и переходила площадь, направляясь в театр. Целая толпа всевозможных продавцов отделилась от ресторана и бежала за компанией, суя в руки мужчин и Глафиры Семеновны цветы, вазочки, статуэтки, альбомы с видами Неаполя, кораллы, раковины, вещички из мозаики, фотографии певиц и певцов, либретто опер и т. п.

– Брысь! – кричал Конурин, отмахиваясь от продавцов, но они не отставали и, продолжая бежать сзади, нахваливали свой товар.

В театре в этот вечер давались какая-то двухактная опера и небольшой балет. Театр Сан-Карло поразил всех своей громадностью.

– Батюшки! Да тут в театральный зал весь наш петербургский Мариинский театр с крышкой встанет! – дивился Николай Иванович. – Ну, залище!

Также поразили всех и низкие цены на места. Билеты, купленные по четыре франка, оказались креслами шестого ряда.

– Создатель! А у нас-то в Питере за оперу как дерут! – говорил Конурин. – Ведь вот мы здесь за рубль шесть гривен, на наши деньги ежели считать, сидим в шестом ряду кресел, а у нас в Питере за три рубля загонят тебя в Мариинском театре в самый дальний ряд, да еще и за эти-то деньги пороги обей у театральной кассы и покланяйся кассирше.