Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

В бесчувствии чувств

Станция канатной железной дороги стояла примкнутой у почти отвесной скалы, покрытой темно-бурой остывшей лавой, местами выветрившейся в мелкий песок. По скале чуть не стоймя были проложены на пространстве приблизительно трех-четырех верст рельсы, и по ним поднимался и спускался на проволочных канатах, путем пара, открытый вагончик на десять— двенадцать мест. Путешественники тотчас же бросились осматривать дорогу. В это время вагон спускался с крутизны. Визжали блоки, кондуктор трубил в рожок. Глафира Семеновна закинула кверху голову и невольно вздрогнула.

– Фу, как страшно! – проговорила она. – И не едучи-то дух захватывает.

Передернуло всего и Николая Ивановича.

– Не поедешь? – спросил он.

– Да как же не ехать-то? Ведь срам. Столько времени поднимались на лошадях, взяли билеты, находимся уже на станции, и вдруг не ехать! Ведь ездят же люди. Вон спускаются.

– Оборвется канат, слетишь – беда. И костей не соберут, – покачал головой Конурин.

– По-моему, по такой дороге только пьяному в лоск и ехать. Пьяному море по колено, – заметил Граблин.

– Только уж ты, Григорий Аверьяныч, пожалуйста, не очень нализывайся. Вывалишься из вагона пьяный, еще хуже будет, – сказал Перехватов.

– А ты держи и не допускай меня вываливаться. На то ты и взят для компании.

– Нет, нет… Боже вас избави. Ежели вы будете пьяны, я с вами не поеду, – заговорила Глафира Семеновна.

– Позвольте… Нельзя же для храбрости не хватить. Ведь это какая-то каторжная дорога.

В это время спустился вагон с семью пассажирами. Среди пассажиров находилась и какая-то дама-немка. Она была бледна как полотно и сидела с полузакрытыми глазами. Помещавшийся рядом с ней довольно толстый немец с щетинистыми усами давал ей нюхать спирт из флакона. Из вагона ее вывели под руки.

– Вот уж охота-то пуще неволи! – покачал головой Николай Иванович. – Уж ехать ли нам, Глаша? – спросил он жену. – Видишь, дама-то как… чуть не в бесчувствии чувств.

– Да, конечно, не поедемте, – подхватил Конурин. – Ну ее к черту, эту дорогу!

– Нет, нет, я поеду! Я зажмурюсь во время езды, но все-таки поеду, – решила Глафира Семеновна. – Помилуй, нахвастали всем в Петербурге, что будем на Везувии, и вдруг не быть!

– Да в Петербурге-то мы станем рассказывать, что были на самой вершине, что я даже папироску от кратера закурил. Ты думаешь, они нас выдадут? – кивнул Николай Иванович на товарищей. – Нисколько не выдадут. Ведь и они же не будут подниматься, ежели мы не поднимемся.

– Я поднимусь, – сказал Перехватов.

– И я, и я с вами, а вы, господа, как хотите, – твердо сказала Глафира Семеновна.

Посмотрев дорогу, все отправились в ресторан при станции. Жутко было всем, но каждый храбрился. Компания англичан спутников сидела уже в ресторане за столом и завтракала. Кроме них завтракали и еще англичане, приехавшие в другой компании, также причудливо одетые. Один был в шотландской шапке, с зелеными и красными клетками по белому фону, и в таком же пиджаке, застегнутом на все пуговицы и увешанном через плечо на ремнях фляжкой, кожаным портсигаром, зрительной трубой, круглым барометром. Завтрак был по карте. Англичанам подавали что-то мясное. Граблин подошел к столу, заглянул в блюдо и воскликнул:

– Ну, так я и знал! Баранье седло с бобковой мазью из помидоров. Фу-ты пропасть! Это ведь для них, это ведь для англичан. В Неаполе только англичанам и потрафляют.

– Да ведь это оттого, что их много путешествует по Италии, – отвечал Перехватов. – А русских-то сколько? Самые пустяки. Ведь вот сколько времени ездим, а только на одну русскую компанию и наткнулись.

– Плевать мне на это!

Завтрак прошел невесело и кончился скандалом. Все остерегались пить, кроме Граблина, который, как говорится, так и поддавал на каменку, в конце концов, окончательно напился пьян и стал придираться к англичанам. Перехватов останавливал его, но тщетно. Граблин передразнивал их говор, показывал им кулаки, ронял их стаканы, проливая вино, англичанку в шляпке грибом, свою спутницу по шарабану, называл «мамзель-стриказель на курьих ножках». Англичане возмутились, загоготали на своем языке и повскакали из-за стола, собираясь пересаживаться за другой стол. Глафира Семеновна бросилась к Граблину, стала его уговаривать не скандалить и с помощью Перехватова увела в другую комнату. Граблин еле стоял на ногах. Его усадили в кресло. Ворча всякий вздор и уверяя Глафиру Семеновну, что только для нее он не подрался с седым англичанином, он спросил себе бутылку асти, выпил залпом стакан и стал дремать и клевать носом. Через несколько минут он спал.

– Пусть спит, а мы поедем на вершину Везувия одни, – сказал Перехватов. – К нашему возвращению он проспится. Нельзя его брать с собой в таком виде. Он из вагона вывалится. Да ведь и от вагона до кратера надо изрядно еще пешком идти. Здесь ему отлично… В комнате он один. Слуге дадим хорошенько на чай, чтобы он его покараулил, – вот и будет все по-хорошему.

– Ужасный скандалист! – покачала головой Глафира Семеновна.

– Совсем саврас без узды. Видите ли, сколько я от него натерпелся в дороге! – вздохнул Перехватов. – Ведь в каждом городе у него скандал, да не один. Ведь только желание образовать себя путешествием, поглядеть в Италии на образцы искусства и заставило меня поехать с ним, а то, кажется, ни за что бы не согласился с ним ездить.

Вошли Конурин и Николай Иванович.

– Успокоился раб божий Григорий? – спросил Конурин.

– Спит. Да оно и лучше. С ним просто несносно было бы в вагоне. Едемте скорей на вершину Везувия, – торопил Перехватов.

Он вынул у спящего Граблина часы, кошелек и бумажник, поручил наблюдать за ним слуге, и все отправились садиться в вагон.