Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Глафира пропала

Ждать следующего поезда пришлось около получаса. Николай Иванович нетерпеливо кусал губы, пожимал плечами и был вообще в сильном беспокойстве.

Он вперивал взор наверх, старался разглядеть жену и шептал:

– Ах, дура-баба! Ах, полосатая дура! Не подождать мужа, уехать одной… Ну, храни Бог, что случится? Как там она тогда одна?..

– Да уж ежели чему случиться, то что одна, что вместе – никому не миновать смерти из находящихся в вагоне, – отвечал Перехватов.

– Позвольте… что вы говорите! При ней даже паспорта нет! – горячился Николай Иванович… Паспорт у нас общий и находится при мне.

– А зачем ей паспорт?

– Ну а как я тогда докажу, что она моя жена, ежели она будет убита? Нет, как хотите, это дерзость, это своевольство уехать одной. Вы не видите, поднялись они на вершину или еще не поднялись?

– Кажется, что еще не поднялись! Вагон двигается.

– Ни бинокля, ни трубы… Ведь у нас есть бинокль, но дура-баба возит его только для театра, а вот здесь, когда его надо, она его оставила в гостинице. Бите… Пермете… – обратился Николай Иванович к англичанину в шотландском костюме, тоже ожидающему поезда и смотрящему наверх в большой морской бинокль, и чуть не силой вырвал у него бинокль.

– Кескесе? – пробормотал оторопевший англичанин, выпучивая удивленно глаза.

– Ma фам, ма фам… Дура ма фам, – наскоро отвечал Николай Иванович, направляя бинокль на поезд, и воскликнул: – Ну, слава богу, поднялись благополучно. Вагон стоит уже у станции.

От полноты чувств он даже перекрестился и передал англичанину обратно бинокль.

Не менее Николая Ивановича тревожился и Конурин, тревожился за себя и молчал, но наконец не вытерпел и проговорил:

– Не написать ли мне сейчас хоть карандашом жене письмо, что, мол, так и так… прощай, родная, поднимают? Почтовая карточка с адресом есть, и карандаш есть.

– Да какая польза? – спросил Перехватов.

– Ну, все-таки найдут на трупе письмо и перешлют.

– Будет тебе говорить о трупах! – крикнул на него Николай Иванович. – Чего пугаешь зря. Видишь, люди благополучно поднялись.

Вагон между тем спустился вниз с пассажирами и должен был принять новых пассажиров, чтоб поднять их наверх. Из него выходил тщедушный человек в шляпе котелком, бледный, державший около губ носовой платок и покачивающийся на ногах. У него, очевидно, закружилась голова при спуске с высоты, и с ним происходило нечто вроде морской болезни. Присутствующие посторонились. Конурин участливо взглянул на него и воскликнул:

– Господи боже мой! За свои-то деньги и столько мучений!

Кондуктор трубил в рог и приглашал садиться в вагон. Перехватов, Конурин и Николай Иванович влезли первые. С ними влез и англичанин в шотландском костюме. Больше пассажиров не оказалось. Кондуктор протрубил второй раз в рожок, затем в третий, и вагон начал подниматься. Русские крестились. Англичанин тотчас же положил себе в рот какую-то лепешку, которую вынул из крошечной бонбоньерки, затем посмотрел на висевший через плечо круглый барометр, на часы и, записав что-то в записную книжку, начал смотреть по сторонам в бинокль. Поднимались на страшную крутизну. Вид на Неаполь и на море постепенно скрывался в тумане, заволакивался облаками. Николай Иванович сидел прищурившись.

– Ничего не чувствуете? – спрашивал его тихо Перехватов.

– Что-то чувствую, но и сам не знаю что…

Конурин был ни жив ни мертв.

– Не запихать ли мне векселя-то в сапог, за голенище? Да и деньги тоже… – спрашивал он, ни к кому особенно не обращаясь.

Ответа не последовало… Англичанин достал маленький флакончик, поднес его ко рту, сделал хлебок, опять посмотрел на барометр и опять записал что-то в записную книжку.

– Прощай, жена… Прощай, супруга любезная… Поминай раба божьего Ивана в случае чего… – бормотал Конурин. – Ах, голубушка, голубушка!.. Ты теперь сидишь, умница, у себя в гнездышке и чаек попиваешь, а я-то, дурак, где! По поднебесью болтаюсь. И не диво бы от долгов на такую вышь полез, а то из хорошей жизни, от своих собственных капиталов. Тьфу ты!

Вдруг Николай Иванович вскрикнул и отшатнулся от англичанина.

– Погибаем? – заорал Конурин, хватаясь за перекладину вагона. – Господи! Что же это такое!

Оказалось, что англичанин вынул из кармана ящичек и выпустил оттуда на скамейку большую лягушку, которая и прыгнула по направлению к Николаю Ивановичу, но тотчас остановилась и стала пыжиться.

– Мусью! Так невозможно. С лягушками нешто шутить можно?.. С животной тварью в вагоны не допущают! – закричал на англичанина пришедший в себя Николай Иванович.

– Выбрось ее вон! Выбрось из вагона! – поддержал его Конурин, тоже уже несколько оправившийся. – Это еще что за музыка! С лягушками вздумал ездить.

– Господа, оставьте… Это, должно быть, естествоиспытатель. Он с научною целью… Он опыты делает, – останавливал товарищей Перехватов.

– Испытатель! А хоть бы распроиспытатель! Плевать мне на него!

И Николай Иванович сбросил лягушку со скамейки вагона палкой. Лягушка вылетела из вагона на железнодорожное полотно. Англичанин возмутился и заговорил что-то по-английски, сверкая глазами и размахивая руками перед Николаем Ивановичем.

– Ну, ну, ну! Будешь кричать, так и самого вышвырнем так же, как лягушку! Молчи уж лучше. Нас трое, а ты один.

Началась перебранка. Англичанин ругался по-английски, Конурин и Николай Иванович высыпали на него словарь русских ругательных слов.

– А вот протокол составить, когда приедем наверх, что, мол, такая и такая рыжая английская дубина ездит с мелкопитающейся насекомой тварью и делает нарушение общественного беспокойствия, – проговорил наконец Конурин.