Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Опьянинские горы

Вниз по канатной железной дороге Ивановы и Конурин спустились без особенных приключений, хотя спуск вообще хуже действует на нервы, чем подъем. В вагоне Глафира Семеновна сидела зажмурившись и шептала молитвы. Николай Иванович сидел напротив нее и бормотал:

– Закрепи дух, закрепи дух, душечка, и вообрази, что ты на Крестовском с гор катаешься. Ведь точь-в- точь как с ледяной горы…

Он несколько раз порывался взять ее за руку, но она всякий раз вырывала свою руку и ударяла его по рукам.

Когда вагон спустился и все вышли на платформу, Конурин даже подпрыгнул от радости и воскликнул:

– Жив, жив, курилка! Теперь уж в полной безопасности! Ура!

– Чего вы орете-то! – набросилась на него Глафира Семеновна. – Словно полоумный.

– Да как же, матушка, не радоваться-то! Из хорошей жизни, от своих собственных капиталов дурак купец взбирался в поднебесье к огненному жупелу и жив остался, ни одного сустава не поломал. Эх, кабы теперь хорошенько супруге моей икнулось! Мадам Конурина! Чувствуешь ли ты там в городе Санкт-Петербурге, что твой Иван Кондратьич забалканское пространство благополучно миновал!

– Апеннинские тут горы, а не Забалканские. Какой еще такой Забалкан в Италии выдумали!

– Ну, Опьянинские, так Опьянинские, мне все равно.

От радости он бормотал без умолку.

– В память оного происшествия при благополучном спускании с этих самых Опьянинских гор надо будет непременно жене какой-нибудь подарок купить. Чем здешнее место славится? – обратился он к Глафире Семеновне.

– Кораллами, черепаховыми изделиями, камеями. Всего этого и мне себе надо купить.

– Все это дрянь. Ну что такое черепаховая чесалка! У меня по случаю спасения от Везувия на подарок жене сто франков ассигновано с текущего счета из-за голенища.

Конурин хлопнул себя по сапогу.

– Хорошую камею даже и за сто франков в золотой оправе не купите, – отвечала Глафира Семеновна.

– А что это за камея такая?

– Медальон с головкой, вырезанный из перламутра. Их в брошках и в браслетах носят. Марья Дементьевна Палубова… Знаете, хлебники такие на Калашниковской пристани есть? Так вот эта самая Марья Дементьевна была в прошлом году с мужем в Италии и роскошнейшую брошку с камеей за полтораста франков себе купила. Преизящная вещица.

– Полтораста франков с текущего счета жертвую!

И Конурин опять поднял ногу и хлопнул рукой по голенищу.

– Да разве ты деньги-то за голенище перепрятал? – спросил Николай Иванович.

– Перепрятал! – подмигнул Конурин. – Пока ты около жены наверху возился, я сейчас присел на камушек, сапог долой и деньги и векселя туда. Думаю, случится родимчик от серного духа, так все-таки эти самые наши черномазые архаровцы не так скоро доберутся до голенища. Ведь какой дух-то там наверху был! Страсть! Словно кто тысячу коробок серных спичек спалил! У меня уж и то от этого духу мальчики в глазах начали показываться. То мальчики, то травки, то вавилоны. Долго ли до греха! Ну а уж теперь аминь, теперь спасены! Ура, Глафира Семеновна!

И Конурин в восторге даже схватил ее за талию.

– Чего вы хватаетесь-то? – отмахнулась та.

– От радости, родная, от радости. Своей жены нет, так уж я за чужую. Пардон. Сейчас в буфете бутылочку асти спросим, чтобы за общее наше здоровье выпить.

В станционном буфете Ивановы и Конурин застали целый переполох. Пьяный Граблин проснулся, хватился своего бумажника и кошелька, которые от него взял на хранение Перехватов, и кричал, что его обокрали. Он сидел без сапог с вывороченными карманами брюк и пиджака, окруженный слугами ресторана, и неистовствовал, требуя полицию и составления протокола. Слуга, которому Граблин был поручен Перехватовым, раз десять старался объяснить на ломаном французском языке с примесью итальянских слов, что деньги Граблина целы и находятся у русских, но Граблин не понимал и, потрясая перед ним сапогами, орал:

– Полис! Зови сюда квартального или пристава, арабская образина! С места не тронусь, пока протокола не будет составлено! Грабители! Разбойники! Бандиты проклятые! Вишь, какое воровское гнездо у себя в буфете устроили!

Очевидно, Граблин давно уже неистовствовал. Два стекла в окне были вышиблены, на полу около стола и дивана валялись разбитые бутылки и посуда. Сам он был с всклокоченной прической, с перекосившимся лицом.

– Что вы, что с вами? – подскочил к нему в испуге Николай Иванович.

– Ограбили… До нитки ограбили… Ни часов, ни бумажника, ни кошелька – все слимонили, – отвечал Граблин. – Да и вы, черти, дьяволы, оставляете своего компаньона одного на жертву бандитов. Хороши товарищи, хороши земляки, туристы проклятые! Где Рафаэлька? Я из него дров и лучин нащеплю, из физиономии перечницу и уксусницу сделаю!

– Успокойтесь, Григорий Аверьяныч. Что это вы какой скандал затеяли? Ваши деньги у мосье Перехватова. Все цело, все в сохранности! – кричала Граблину Глафира Семеновна.

– У Перехватова? – понизил голос Граблин. – Ах он, мерзавец! Отчего же он записку не оставил у меня в кармане, что взял мои деньги и вещи?

– Да ведь мы поручили вас здешнему слуге и велели вам передать, чтобы вы о вещах не беспокоились, когда проснетесь, что вещи и деньги у вашего товарища. Вот слуга уверяет, что он несколько раз заявлял вам об этом, что вещи ваши у товарища.

– Может быть, и заявлял, но как я могу понимать, ежели я по-ихнему ни в зуб! Он мне показывал что-то на свой карман, хлопал себя по брюху, но разве разберешь!

– Ах ты, скандалист, скандалист! – покачал головой Конурин.

– Скандалист… Сами вы скандалисты! Бросить человека в разбойничьем вертепе!