Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Весточки с Везувия

Просмотрев книгу посетителей, побывавших на Везувии, и найдя в ней всего только одну русскую фамилию, какого-то Петрова с супругой de Moscou, Глафира Семеновна взяла перо и сама расписалась в книге: «Г. С. Иванова с мужем из Петербурга».

В это самое время к ней подошел слуга из ресторана и стал предлагать почтовые карточки для написания открытых писем с Везувия. На карточке, с той стороны, где пишется адрес, была на уголке виньетка с изображением дымящегося Везувия и надпись по- французски и итальянски «станция Везувий». Это ей понравилось.

– Николай Иваныч, Иван Кондратьич! Полно вам вином-то накачиваться! Идите сюда, – позвала она мужа и Конурина. – Вот тут есть почтовые карточки с Везувием, и можно прямо отсюда написать письма знакомым.

– Да, да… Я давно воображал написать жене чувствительное письмо… – вскочил Конурин.

– Николай Иваныч! Напиши и ты кому-нибудь. Надо же похвастаться в Петербурге, что мы были на самой верхушке Везувия. Это так эффектно. Помнишь, какой переполох произвели мы в Петербурге во время Парижской выставки, когда написали нашим знакомым письма с Эйфелевой башни. Многие наши купеческие дамы даже в кровь расцарапались от зависти, что вот мы были в Париже и взбирались на верхушку Эйфелевой башни, а они в это время сидели у себя дома с курами в коробу. Гликерия Васильевна даже полгода не разговаривала со мной и не кланялась.

– А ну их, эти карточки! Что за бахвальство такое! – отвечал Граблин, который, выпив вина, в самом деле как- то поправился и пришел в себя.

– Ах, оставьте, пожалуйста… Вы не были на Везувии, так вам и неинтересно. А мы поднимались к самому кратеру, рисковали жизнью, стало быть, как хотите, тут храбрость. Со мной вон два раза дурно делалось, – отвечала Глафира Семеновна.

– Надо, надо написать письмо. Непременно надо, – подхватил Николай Иванович. – Где карточки? Давай сюда.

Началось писание писем. Конурин и Николай Иванович заглядывали в карточку Глафиры Семеновны. Та не показывала им и отодвигалась от них.

– Я только хочу узнать, Глаша, кому ты пишешь, – сказал Николай Иванович.

– Да той же Гликерии Васильевне. Пусть еще полгода не кланяется.

– Ну а я перво-наперво напишу нашему старшему приказчику Панкрату Давыдову.

– Ну что, Панкрат Давыдов! Какой это имеет смысл Панкрату Давыдову! Получит письмо и повесит в конторе на шпильку. Надо таким людям писать, чтоб бегали по Петербургу и знакомым показывали и чтоб разговор был.

– Я в особом тоне напишу, в таком тоне, чтоб всех пронзить.

Николай Иванович долго грыз перо, соображая, что писать, и, наконец, начал.

Написал он следующее:

«Панкрат Давыдович!

По получении сего письма прочти оное всем моим служащим в конторе, складах и домах моих, что я вкупе с супругой моей Глафирой Семеновной сего 4—16 марта с опасностью жизни поднимался на огнедышащую гору Везувий, был в самом пекле, среди пламени и дыма на высоте семисот тысяч футов от земли, и благополучно спустился вниз здрав и невредим. Можете отслужить благодарственный молебен о благоденствии. Николай Иванов».

Прочтя вслух это письмо, Николай Иванович торжественно взглянул на жену и спросил:

– Ну что? Хорошо? Прочтет он в складах и такого говора наделает, что страсть!

– Хорошо-то хорошо, но я бы советовала тебе кому- нибудь из знакомых шпильку подставить, что вот, мол, вы у себя на Разъезжей улице в Петербурге коптитесь, а мы в поднебесье около извержения вулкана стояли, – отвечала Глафира Семеновна.

– Это само собой. Я знаю, на кого ты намекаешь, про Разъезжую-то поминая. На Петра Гаврилыча? Тому я еще больше черта в ступе нагорожу сейчас.

– Позволь… – остановил его Конурин. – Да неужто мы были на высоте семисот тысяч футов?.. Ведь это значит сто тысяч саженей, и ежели в версты перевести…

– Плевать. Пускай там проверяют.

И Николай Иванович снова принялся писать, а минут через пять воскликнул:

– Готово! Вот что я Петру Гаврилычу написал: «Многоуважаемый» и там прочее… «Шлю тебе поклон с высоты страшного огнедышащего вулкана Везувия. Вокруг нас смрад, серный дым и огнь палящий. Происходит извержение, но нас Бог милует. Закурил прямо от Везувия папироску и пишу это письмо на горячем камне, который только что вылетел из кратера. Головешки вылетают больше чем в три сажени величины, гремит такой страшный гром, что даже ничего не слышно. До того палит жаром, что жарче, чем в четверг в бане на полке, когда татары парятся. Здесь на вершине никакая живность не живет и даже блоха погибает, ежели на ком-нибудь сюда попадет. Кончаю письмо. Жена тоже не выдерживает жару и просится вниз, ибо с ней дурно. Сам я опалил бороду. Сейчас спускаемся вниз на проволочных канатах. Поклон супруге твоей Мавре Алексеевне от меня и от жены».

– Однако, господа, это уж слишком! Разве можно так врать! – воскликнул Граблин, перенесший сюда бутылку вина и сидевший тут же.

– Как вы можете говорить, что мы врем! Ведь вы не были у кратера, и, пока мы подвергали себя опасности жизни, вы спали на станции. Там наверху ужас что было, с Глафирой Семеновной несколько раз дурно делалось, она в бесчувствии чувств была.

– Однако зачем же говорить, что письмо пишете на камне из Везувия, тогда как вы его пишете на станции, за столом? И наконец, про опаленную бороду…

– А уж это наше дело.

– А ежели я Петру Гавриловичу Бутереву, по приезде в Петербург, скажу, что все это вздор, что письмо было писано не на камне? Я Петра Гавриловича тоже очень чудесно знаю.

– Зачем же это делать? Глупо, неприлично и не по- товарищески. Ведь все, что я пишу Бутереву, действительно было, но нельзя же письмо писать без прикрас!