Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Спасайся кто может!

Пароход снялся с якоря и направился в Сорренто, куда нужно было высадить несколько пассажиров. Ветер и дождь не унимались. Пароход качало. Пассажиры забрались в каюту и сидели, уныло посматривая друг на друга. Очень немногие бодрились и переходили с места на место, придерживаясь за скамейки, столы и стены. Дамы сидели бледные. Некоторые сосали лимон. Буфетная прислуга бегала с кофейниками и бутылками и предлагала кофе и коньяк. Англичане сосали коньяк через соломинку или макали в него сахар. Черномазый буфетный мальчишка опять подскочил к Николаю Ивановичу и Конурину и воскликнул:

– Рюсс… Коньяк? Вкуснэ…

– Ах, чертенок! По-русски выучился говорить… – проговорил Конурин. – Это кто тебя выучил? Контролер, что ли? Ну, давай сюда нам коньяку две рюмки.

– Не пейте, не пейте. Вы уж и так пьяны, – пробормотала Глафира Семеновна.

Бледная как полотно, она помещалась в уголке каюты и держала у губ очищенный апельсин, высасывая его по капельке.

– Матушка, мы от бури… В бурю, говорят, коньяк отлично помогает, – отвечал ей Конурин. – Вон господа англичане все пьют, а они уж знают, они торговые мореплаватели.

– Англичане трезвые, англичане – другое дело.

– Выпей, Глаша, хоть кофейку-то, – предложил ей Николай Иванович.

– Отстань. Меня и так мутит.

– Да ведь кофей от тошноты помогает.

– Ах, не говори ты со мной, пожалуйста, не раздражай меня! Просила на Капри остаться до завтра, так нет, понесла тебя нелегкая в бурю. Подлец!

– Да какая же это буря, голубушка! Вот когда я ехал по Ладожскому озеру в Сермаксы…

– Молчи. А то я в тебя швырну апельсином.

– При английской-то нации да такая бомбардировка? Мерси…

– Прилягте, матушка, голубушка, прилягте на диванчик. Может быть, легче будет, – подскочил к ней Конурин.

– Прочь! Видеть я вас не могу в этих кораллах. Что это за дурацкий маскарад! Как клоун какой, обвесились нитками кораллов. Посторонних-то постыдились бы…

Она даже замахнулась на Конурина. Конурин отскочил от нее и пробормотал:

– Чего мне стыдиться! Я за свои деньги.

Николай Иванович дернул его за рукав и сказал:

– Оставь… Теперь уж не уймешь… Расходилась и закусила удила. Нервы…

Глафира Семеновна стонала:

– Ох, ох… И капитан-то живодер. Не мог у Капри остаться и переждать бурю.

У Сорренто остановились. Ветер до того окреп, что пассажиров еле могли спустить с парохода на лодки. Лодки так и подбрасывало на волнах.

От Сорренто путь прямо в Неаполь. Начали пересекать залив. Качка усилилась. С двумя дамами сделалась морская болезнь. Пароходная прислуга забегала с чашками и с веревочными швабрами. Глафира Семеновна стонала. Изредка у нее вырывались фразы вроде следующих:

– Погоди, я покажу тебе, как не слушаться жену.

Конурин стоял посреди каюты, обхватив обеими руками колонну, и шептал:

– Однако… Угощают качелями… Ловко угощают! Господи! Да что же это будет! Неужто без покаяния погибать? Где этот арапский мальчишка-то запропастился? Хоть коньяку еще выпить, что ли? Эй, коньяк!

Обвешанный весь красными кораллами и нитками с мелкими раковинами, он был очень комичен, но всем уже было не до смеха. Качка давала себя знать.

– Коньяк! Где ты, арапская образина! – крикнул он опять, отошел от столба, но не устоял на ногах и растянулся на полу.

Николай Иванович бросился его поднимать, но и сам упал на него. Пароход два раза так качнуло, что он даже скрипнул.

У Глафиры Семеновны слышался стон.

– И тот мерзавец, кто эти проклятые пароходы выдумал. Ох, не могу, не могу! – воскликнула она и пластом повалилась на диван.

Поднявшийся с пола Николай Иванович бросился было к ней, но она сбила с него шляпу. В каюте появился контролер.

– Буря-то какая! – обратился к нему Николай Иванович. – Что, не опасно?

– Пустяки… Какая же может быть опасность! Качка и больше ничего.

– А вот за эти-то пустяки я и вам и вашему капитану, живодеру, глаза выцарапаю… Изверг… Не мог остаться у Капри переждать бурю! – стонала Глафира Семеновна.

– Сударыня, у нас срочное пароходство. И наконец, это не буря. Какая же это буря!

– А вы, должно быть, хотите, чтобы пароход кверху дном опрокинуло? Срамник, бесстыдник… Смеет такие слова говорить… А еще русский… Православный христианин. Жид вы, должно быть, беглый жид, оттого и мотаетесь здесь в Италии. Ох, не могу, не могу! Смерть моя…

– Не лежите вы, сударыня… Встаньте… Бодритесь… Лежать хуже… – говорил контролер.

Но с Глафирой Семеновной сделалась уже морская болезнь. Два англичанина, один седой, а другой белокурый, держа у ртов носовые платки, побежали вон из каюты и стали поспешно взбираться по лестнице.

– Мужчин уж пробирать начало, – шептал Конурин. – Что же это будет! Увижу ли уж я свою супругу, доберусь ли до Питера! Слушай, земляк… Есть у вас пузыри? Я пузыри бы себе привязал под мышки на всякий случай, – обратился он к контролеру.

– Зачем?

– А вдруг сковырнемся и пароход кверху тормашками? Я плавать не умею.

– Успокойтесь… Все обойдется благополучно. Ничего не будет.

– Не будет! Чертова кукла… Какое не будет, коли уж теперь есть!.. Тебе хорошо рассуждать, коли на тебе всего капиталу, что три черепаховые гребенки да разные камейские морды из раковин, а при мне, с векселями-то ежели считать, на четыре тысячи капиталу. Дай пузыри!

– Пузырей нет. Буек, спасательный круг есть… Возьмите… Только это ни к чему. Выходите вы на палубу, на свежий воздух. Так будет лучше. Там хоть ветер, дождь, но под навесом приютиться можно.