Где зреют апельсины. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых по Ривьере и Италии

Мост вздохов

Из гостиницы, отправляясь обозревать город, Ивановы и Конурин вышли в полном восторге.

– Какова дешевизна-то! – восклицала Глафира Семеновна. – За комнату с двумя кроватями, с балконом, выходящим на канал, с нас взяли пять франков, тогда как мы нигде, нигде меньше десяти или восьми франков не платили. И главное, не принуждают непременно у них в гостинице столоваться. Где хочешь, там и ешь.

– Хороший город, совсем хороший. Это сейчас видно, – сказал Николай Иванович.

– А мне уж пуще всего нравится, что англичан этих самых в дурацких зеленых вуалях на шляпах здесь не видать, – прибавил Конурин. – До чертей надоели.

Они шли по набережной Ила degli Schiavoni, направляясь к Дворцу дожей. Дома, мимо которых они проходили, были невзрачные, с облупившейся штукатуркой, но перед каждым домом была пристань со стоявшими около них гондолами. Гондольеры, стоя на набережной, приподнимали шляпы и приглашали седоков. Налево был вид на остров Giorgio Maggiore с церковью того же имени. По каналу быстро шныряли пароходики, лениво бороздили воду гондолы со стоявшими на корме гондольерами об одном весле. Конурин только теперь начал внимательно рассматривать гондолы и говорил:

– Смотрю я, смотрю и надивиться не могу, что за дурацкие эти самые лодки у них. Право слово, дурацкие. Лодочник на дыбах стоит, одно весло у него, на носу лодки какой-то железный топор. Ну, к чему этот топор?

– Такая уж присяга у них, ничего не поделаешь. У наших яличников сзади, на корме, на манер утюга вытянуто, а у них в Венеции спереди, на носу на манер топора, – отвечал Николай Иванович.

Подошли к Дворцу дожей. Глафира Семеновна остановилась и опять начала восторгаться им. Вместе с мужем и Конуриным она обошла его кругом и поминутно восклицала:

– Ну, точь-в-точь как на картинках!

– Да что ж тут удивительного, что дворец точь-в- точь как на картинках? Ведь картинки-то с него же сняты, – заметил Николай Иванович, которому уж надоело осматривание дворца.

– Молчи! Что ты понимаешь! Ты вовсе ничего не понимаешь! – накинулась на него жена и продолжала восторгаться, спрашивая себя: – Но где же тут знаменитый мост Вздохов-то? Ведь он должен выходить из Дворца дожей. Неужели этот мостишка, на котором мы стоим, и есть мост Вздохов?

Они стояли на мостике Ponte della Paglia, перекинутом через маленький канал.

– Мост Вздохов… Спросить разве кого-нибудь? – бормотала Глафира Семеновна. – Как мост Вздохов- то по-французски? Ах да… Мост – пон, вздох – супир…

– Супир – это, кажется, перстень. Перстенек… супирчик… – заметил Николай Иванович.

– Ах, боже мой! Да отстань ты от меня, пожалуйста, со своими невежествами! Я очень хорошо знаю, что вздох – супир. Пон супир… Уе пон супир, монсье?.. – обратилась она к проходившему молоденькому офицерику в узких лилово-серых брюках. Тот остановился.

– Pont des Soupirs… Ponte dei Sospiri. Voilà, madame… – произнес он и указал на видневшийся вдали с моста, на котором они стояли, другой мост в виде крытого перехода, соединяющий Дворец дожей с другим древним зданием – тюрьмой.

– Селя? – удивленно указала Глафира Семеновна на мост.

– Oui, oui madame… C’est le Pont des Soupirs… – кивнул офицер, улыбнулся и пошел далее.

Глафира Семеновна забыла даже поблагодарить офицера за указание, до того она была поражена ничтожным видом знаменитого по старинным романам моста Вздохов.

– И это мост Вздохов?! Тот мост, на котором происходили все эти зверства?! Ну, признаюсь, я его совсем иначе воображала! Да он вовсе и не страшен. Так себе маленький мостишка. Николай Иваныч! Видишь мост Вздохов-то?

– Вижу, вижу, матушка… – зевал муж. – Действительно, на наш Николаевский мост не похож, и на Аничкин мост тоже не смахивает.

– Да вы совсем дурак! – огрызнулась Глафира Семеновна и прибавила: – Ах, как трудно быть в компании образованной женщине с серым мужем!

– Да чем же я сер-то, позволь тебя спросить?

– Молчите…

Они пошли далее. Вот и обширная площадь Святого Марка… Прямо перед ними была знаменитая древняя башня часов с бронзовыми двумя Вулканами, отбивающими часы молотами в большой колокол, направо был собор Святого Марка, поражающий и пестротой своей архитектуры, и пестротой внешней отделки.

– Скажи на милость, какая площадь-то! – дивился Конурин. – Ведь вот и площадь здесь есть, а вы, Глафира Семеновна, говорили, что только одни каналы и каналы, а из воды дома и церкви торчат.

Глафира Семеновна не отвечала.

– Что это, часы? Батюшки! Да что ж у них циферблат- то о двадцати четырех часах! Смотрите, на циферблате не двенадцать, а двадцать четыре цифры… – продолжал Конурин.

– И то двадцать четыре… – подхватил Николай Иванович. – Глаша! Что же это обозначает?

– Ах, боже мой! Да почем же я-то знаю!

– Двадцать четыре… Фу-ты пропасть! Вот город-то! Десять часов, однако, стрелки теперь показывают. Когда же у них бывает восемнадцатый или девятнадцатый час, Глаша?

– Ничего не знаю, ничего не знаю, – дивилась и сама Глафира Семеновна.

– Сама же ты сейчас хвасталась, что ты женщина образованная, стало быть, должна знать.

– Конечно же образованная, но только про часы ничего не знаю.

– Так спроси… Вон сколько праздношатающегося населения шляется.

С ним подскочил босой мальчишка с плетеной корзинкой, наполненной мокрыми еще от тины розовыми и желтыми раковинами.

– Frutti di mare! – предлагал он, протягивая к ним корзинку.

– Брысь! – отмахнулся от него Конурин.

Мальчишка не отставал и, улыбаясь и скаля белые зубы, назойливо продолжал что-то бормотать по-итальянски, наконец взял одну раковину, раскрыл ее, оторвал черепок, сорвал с другого черепка прилипшую к нему устрицу и отправил к себе в рот, причмокивая губами.