Генплан

Глава 1. Пересдача

После того дня Юлия Денисовна возненавидела клёны. Их кружевная тень, падавшая на стены кабинета, стала для неё немым укором. Каждый золотистый блик напоминал о том, как безрассудно она позволила себе раствориться в медовой реке. И о том, кто пил из этой реки до самозабвения с трепетным, почти кощунственным усердием.

Валера уже на следующий день словно растворился в окружающей студенческой массе. На лекциях сидел на последнем ряду, опустив глаза в конспект, и ни разу не поднял руки. Юлия ловила себя на том, что ищет его взгляд — и тотчас отводила свой, едва их глаза встречались. В груди поселился вязкий, словно подогретая смола, страх — не перед разоблачением, не перед возможным скандалом с мужем. Игорь попрежнему был поглощён вечерними посиделками с друзьями, эстафетами, рыбалками и кубками, а перед собственным отражением.

Из зеркала смотрела на неё собственная тёмная половина — с насмешливой улыбкой, с глазами, в которых мерцал странный, тревожный огонь.

— Ты вела себя как последняя… — начинала мысль Юлия, и тёмная половина тут же подхватывала, ловко подменяя смыслы, не давая произнести грязное слово: — …свободная женщина. Наконецто.

Вторая Юлия шептала вкрадчиво, неотвратимо, будто бы из глубины души:

— Разве не сладостно ощущать эту запретную дрожь? Разве не в ней — подлинная жизнь, а не в тех днях, что расписаны по часам, как график прибытия поездов на вокзале?

— Все так живут, просто не смеют признаться. Приличия — лишь маска, за которой прячется желание, жажда мгновенья, когда сердце бьётся чаще, а мир становится ярче.

— Он смотрит на тебя не просто так. В его взгляде — признание твоей красоты. Той, что муж давно перестал замечать. Разве ты не заслуживаешь этого взгляда, этого восхищения?

Юлия вздрагивала, отворачивалась от зеркала, но знала: тёмная половина никуда не делась. Она притаилась гдето внутри — ждёт, ждёт нового мгновения слабости, чтобы выйти из тени.

Но моральный террор длился недолго. Сессия приближалась, как состав товарного поезда, и Юлия с головой ушла в экзаменационные билеты. Обществознание — дисциплина благодатная: здесь можно спрятаться за терминами «социализация» и «институциональные практики», вместо того чтобы отвечать себе на насущные вопросы: Как это случилось? И что ей делать дальше с этим мальчиком?

Она причинила ему травму? Открыла новые горизонты? Просто сделала приятно? Или и то, и другое, и третье одновременно?

Воспоминания приходили часто, как непрошенные, назойливые гости. Иногда — как присяжные, часть из которых вставала на сторону обвинения, в то время как другая отчаянно и пылко защищала её. Реже — как провокаторы. Те обычно заявлялись либо после работы, в ванной, либо в предрассветной дрёме. Освобождая из запасников спрятанные глубоко под спудом, предусмотрительно упакованные в безликие брезентовые чехлы, картины. Чехлы спадали, мазки чувственных ярких красок вновь складывались в живописное полотно, отображавшее такое запретное, такое сладкое воспоминание.

Вот его губы впервые касаются её кожи. И они оба вздрагивают, как от удара. Импровизированная повязка на глаза — уступка неопытной скромности… А после… После — ощущение его языка там, где влажно и горячо…

Как только она воспроизводила этот миг, у неё подкашивались колени.

— Хватит, — приказала себе Юлия, в сотый раз перебирая билеты. — Это был разовый срыв. Единичный несчастный случай. Как вывих. Ничего не произошло.

Она почти убедила себя в этой лжи.

В день экзамена по обществознанию аудитория гудела, как растревоженный улей. Юлия Денисовна сидела за преподавательским столом в строгом бежевом костюме, собранная и безупречная. Перед ней лежали ведомости посещаемости, дополнительные билеты с двумя категориями вопросов: упрощёнными — для тех, к кому она допускала снисхождение, — и каверзными — для тех, кого требовалось поставить на место. Красная ручка дополняла комплект, служа символом власти и правосудия.

Студенты заходили группами по три человека, вытягивали билеты, писали, отвечали. В глазах большинства читался страх перед сессией. Это обстоятельство странным образом возвращало Юлии чувство собственной безопасности, неприкосновенности авторитета через контроль над ситуацией. Она была здесь главной. Она ставила оценки. Она представляла стержень и вертикаль власти.

Кира со второго ряда отвечала блестяще. Юлия даже улыбнулась ей — машинально, вежливо, как улыбаются успешному, но нелюбимому ученику. Кира улыбнулась в ответ чуть дольше, чем требовал этикет. И в этой улыбке промелькнуло чтото… понимающее. Будто они были участниками одного тайного общества, плетущего тонкие нити заговора.

Юлия поспешно поставила «отлично» и выдохнула, когда дверь за студенткой закрылась.

Один за другим исчезали Виктор («Ваша лекция — лучшее, что было в этом семестре, Юлия Денисовна!» — разудалый блеск в глазах и настойчивое пожатие руки), Олег с первого ряда («Спасибо за индивидуальный подход», — подобострастный подхалимский полупоклон в пояснице) и остальные.

Аудитория опустела. Остался последний экзаменуемый.

Валера сидел на галерке, под самым потолком, и не двигался. Он явно ждал. Ждал, пока хлопнет последняя дверь. Пока гул шагов в коридоре окончательно стихнет.

Юлия почувствовала, как предательски заныли кончики пальцев. Она сцепила их в замок, положила на стол.

— Зачётка, Валера. Билет. Или вы передумали сдавать?

Он поднялся. Медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Спустился по ступеням амфитеатра — раз, два, три, четыре — и остановился перед столом. Ближе, чем следовало. Нарушая рекомендованную министерством образования дистанцию.

Юлия вжалась в спинку стула, чувствуя спиной твёрдость дерева.

— Юлия Денисовна, — начал Валера. Голос его сел, как у подростка на первом свидании под луной. — Я хочу… поговорить. Не по предмету.

Она молчала, глядя прямо перед собой — в массивную пряжку его ремня. Ее второму я сейчас отчаянно не хотелось поднимать глаза выше.