Гензель и Гретель

Пролог: Великий Голод

Он пришёл не в один день. Он подкрадывался.

Сначала это был просто плохой урожай. Потом — тощий скот и высохшие колодцы. Потом зима, которая не хотела уходить, чёрная и бесснежная, сковывающая землю железным панцирем. А потом наступил Великий Голод. Не метафора, а существо. Тихий, всепроникающий ужас, который поселился в домах, втёрся в скрип половиц, наполнил воздух запахом пустоты и отчаяния.

Он пожирал всё: запасы, надежды, а затем и души.

В лачуге дровосека на краю леса голод был третьим взрослым. И самым влиятельным. Он шептал по ночам, сидя между супругами на краю промозглой постели. Жене, не матери, а мачехе детей, он шептал одно: «Четыре рта. Много. Слишком много. Лес стар и мудр. Лес всё переработает. Двое — выживут. Четверо — умрут. Это просто арифметика».

Мужу, отцу Гензеля и Гретель, голод грыз иначе. Он точил его изнутри чувством вины, бессилия, страха. Он видел, как глаза его детей стали слишком большими, слишком яркими в исхудавших лицах. Как дочь, Гретель, стала тихой и прозрачной, словно фарфоровая куколка, которую вот-вот уронят. Как сын, Гензель, пытался казаться каменным, но по ночам скрежетал зубами от голодных снов.

— Они… слабеют, — голос мачехи в темноте был сухим, как шелест мёртвых листьев. Не злым. Пустым. В нём не осталось ничего человеческого, только холодный инстинкт выживания. — Лес скоро заберёт их сам. Мы лишь… укажем дорогу. Быстро. Без мук.

Отец стонал, сжимая голову руками, будто пытаясь раздавить в себе чёрного жука тоски. «Нет. Они моя плоть. Не могу».

— Ты можешь, — настаивал шёпот жены, сливаясь со скрипом балок. — Иначе мы все умрём. Вместе. Легко ли тебе будет смотреть, как они гниют заживо? Легче ли будет им?

Она говорила не о смерти. Она говорила о конце, медленном и унизительном. О том, как разум отключается раньше тела. О том, как в конце концов люди перестают быть людьми.

И лес за окном… он, казалось, слушал. Он всегда был там, древний и молчаливый. Но теперь его молчание стало внимающим. Он не шелестел листьями. Он затихал, подставляя ветви, чтобы уловить каждый звук отчаяния из лачуги. В его чаще не пели птицы. Стояла гнетущая, густая тишина, полная не обещаний, а ожидания. Он был не просто скоплением деревьев. Он был желудком, и он был пуст.

Отец сломался не в ярости, а в тишине. Однажды утром, глядя, как Гензель делит последнюю корку хлеба на три части (себе, сестре, отцу, пропуская мачеху), он просто кивнул. Один раз. Резко. Будто палач, дающий согласие на казнь.

В его глазах не было злобы. Там было только мёртвое, потухшее озеро, на дне которого лежали его дети.

Они не знали, что в ту ночь, пока они пытались уснуть, прижавшись друг к другу для тепла, лес снаружи слегка изменился. Тропа, ведущая в самую чащу, стала чуть заметнее. Сухие ветви будто отползли в стороны, расчищая путь. А в самой глубине, где не ступала нога добропорядочного дровосека, что-то сладкое и тёмное начало медленно просачиваться сквозь почву, готовя приманку.

Голод договорился с Лесом. Оставалось лишь доставить посылку.