Гензель и Гретель

Дровосек. Глава 5: Тропа греха

Меня звали отцом. Теперь я — проводник. Проводник в самый чёрный угол мира, который я знаю. Топор за спиной не для дров. Он — оправдание. «Шёл за хворостом», — буду я шептать пустым стенам, когда вернусь один. Если вернусь.

Ноги несут меня вперёд сами, будто тропа теперь ведёт под гору, и я не могу остановиться. Я не охотник. Охотник чувствует азарт, напряжение, жизнь. Во мне — смерть. Тихая и беззубая. Она выела всё, кроме простейшего механизма: шаг, шаг, шаг.

Я не смотрю на них. Я смотрю сквозь. Гензель стал силуэтом, тёмным пятном на фоне серых стволов. Гретель — лёгким шорохом и прерывистым дыханием где-то позади. Если я обернусь и увижу её лицо… её глаза… я сдохну тут же. Сердце просто лопнет, как гнилой орех.

Поэтому я смотрю на свои сапоги. Как они вязнут в хвое. Как налипает на них чёрная, влажная земля. Это единственная реальность. Шаг. Ещё шаг.

Жена сказала: «Веди глубже. Туда, где старый дуб-самоубийца стоит». Она знала место. Откуда? Этот вопрос мучил меня секунду, потом уплыл, как всё остальное. Она знала. Значит, Лес с ней говорил. Или она с Лесом. Какая разница.

Воздух густеет с каждым шагом. Света меньше. Звуки… они не затихают. Они меняются. Птичье щебетание смолкает. Его сменяет монотонный скрежет — будто кто-то точит косу далеко-далеко, или это просто ветер играет в сухих верхушках сосен? А может, это зубы. Слишком много зубов, трущихся друг о друга в ожидании.

Гензель не роняет камешки. Я украдкой, краем зрения, следил. Его руки плотно прижаты к бокам. Покорность. Она пугает меня больше, чем сопротивление. Почему он не борется? Почему не плачет? Не умоляет? Будто он… согласен. Или у него есть другой план. Страшнее моего.

Мы дошли. Тот самый дуб. Он не просто упал. Он будто вонзил себя в землю грудью, а его голые, скрюченные ветви застыли в последнем молитвенном жесте — или в проклятии. Место мёртвое. Даже мох здесь не растёт.

Вот и всё. Конец тропы. Конец отцовства.

Я развожу огонь. Руки дрожат, кресало выскальзывает из пальцев. Искры падают на сырой трут, гаснут. Как моя совесть. В конце концов, чахлое пламя вспыхивает. Оно не греет. Оно освещает их лица, и я на секунду вижу — нет, не детей. Призраков. Теней, которые когда-то были моими детьми. Их уже нет. Я это понимаю. Я просто привёл их останки к месту последнего упокоения.

— Ждите, — говорю я, и мой голос — скрип ржавых ворот. — Соберу хвороста. Вернусь.

Ложь выходит так легко, что становится страшно. Я её не выдумываю. Она живёт во мне, готовая фраза, как кость в горле.

Я ухожу. Не оглядываюсь. Каждый шаг прочь от них — это пытка. Каждый шаг к дому — предательство. Я становлюсь тенью, сливаюсь со стволами, бегу, спотыкаясь, от того места, где оставил своё сердце на холодной земле у мёртвого дерева.

Я не слышу, как плачет Гретель. Но я знаю, что плачет.