Гензель и Гретель

Гретель. Глава 6: Звёзды-пауки

Они ушли. Снова.

Но на этот раз всё по-другому. На этот раз тишина — живая. Она не просто наступила. Она пришла. Спустилась с тёмных ветвей, выползла из-под корней и села напротив нас, по ту сторону огня, став четвертой в нашей компании.

И тогда я заплакала. Не рыдая, не всхлипывая. Так плачет пустота. Слёзы текли сами по себе, тихо и покорно, как сочится влага из надрезанного корня. Они были тёплыми на ледяной коже щёк, солёными на губах, но я почти не чувствовала их. Я чувствовала только огромную, давящую тяжесть там, где раньше было что-то тёплое и живое. Это плакало не моё сердце. Мое сердце уже сдалось. Плакало что-то глубинное, животное, последний источник влаги в засохшем колодце души. Каждая капля, падая на сложенные на коленях руки, казалась прощальной. Последней данью миру, который нас только что окончательно вычеркнул.

Брат не двигался. Он смотрел на угасающие угли, и в его глазах плясали те же оранжевые чертики. Он не сказал: «Не плачь». Не вытер моих слёз. Его молчание было страшнее любого крика. Оно значило, что слёзы — это уже не самое страшное. Что они — просто физиология. Как дрожь от холода. Самое страшное было впереди, за стеной этой живой, внимающей тишины.

— Гензель… — выдохнула я, и мой голосок, мокрый от слёз, был таким маленьким и хрупким, что его тут же съел жадный треск полена.

— Тсс, — сказал он, не глядя на меня. Его голос был сухим и ровным, как точильный камень. — Слушай.

Я попыталась слушать, пытаясь сквозь шум крови в ушах и тихий, предательский звук собственных слёз, падающих на колени, услышать то, что слышал он. И услышала.

Лес не молчал. Он работал. Далеко-далеко доносился влажный, мягкий звук — будто огромные губки сжимались, впитывая что-то. Где-то скрипел ствол, но не от ветра, а будто что-то тяжёлое и липкое медленно ползло по нему вверх, к чёрным кронам. А ещё… шипение. Неясное, расплывчатое, исходящее из самой земли, из тысячи невидимых щелей. Как будто почва тихонько выдыхала.

Наш костёр — не защита. Он — сигнальный огонек. Мы сидели в его дрожащем круге света, как на блюде, и вся тьма вокруг наблюдала, оценивающе, как повар смотрит на выбранные для жаркого куски мяса.

— Мы пойдём не так, как пришли, — сказал Гензель вдруг, и его слова разорвали тягучую плёнку моего отчаяния. — Он вёл нас новой тропой. Старая — не сработает.

— Но… камешки? — слабо надеялась я, чувствуя, как слёзы наконец перестают течь, иссякли. Осталась только соль на коже и ледяная пустота внутри.

— Их не будет, — отрезал он. — Но у меня есть другое.

Он наконец посмотрел на меня. В его глазах не было ни детской надежды, ни страха. Там была решимость старого, загнанного в угол волка. Он сунул руку в потаённый карман и вынул горсть… комочков. Тёмных, липких, размером с горошину.

— Это хлеб, — объяснил он, и от этих слов у меня свело желудок. — Но не еда. Приманка. Мы будем бросать их. Они… пахнут. Пахнут нами. Пахнут домом.

Я не понимала. Как запах спасёт нас? Чтобы привлечь зверя? Чтобы найти дорогу?

— Чей нос сможет его учуять? — прошептала я, и меня снова бросило в дрожь, но теперь это была дрожь не от слёз, а от леденящего предчувствия.

Гензель не ответил. Он просто подбросил один комочек в огонь. Он не горел, а тлел, чадя едким, сладковатым дымом. Дымом нашей последней корки. Дымом нашего отчаяния. Дымом, который был нашим последним знаком миру.

— Мы будем идти, — сказал он. — И будем оставлять этот след. А потом… посмотрим. Кто найдёт его первым. Мы или… Лес.

Это было безумием. Но это был план. И это было всё, что у нас оставалось.

Костер с шипом погас, проглоченый сырой землёй. Последний уголёк умер, и тьма накрыла нас с головой, густая, бархатная, тяжелее любого одеяла. На небе не было луны. Лишь пара звёзд, проткнувших чёрный полог, холодных и безжалостных. Они смотрели на нас, как глаза огромных пауков, замерших в вышине в ожидании.

Брат взял меня за руку. Его ладонь была горячей и липкой от хлебного теста и смолы.

— Пошли, Грет, — сказал он. — Пока тишина не решила, что с нас достаточно слез и пора переходить к еде.

Мы встали и шагнули в чёрную пасть ночи, оставляя за собой невидимую, пахнущую отчаянием нить из крошечных хлебных шариков. Мы были клубочком, который разматывал себя в лабиринте. И я знала, знала каждой частичкой своего существа, что кто-то или что-то уже держит конец этой нити. И просто ждёт, пока мы забредём достаточно глубоко, чтобы дёрнуть.