Гензель и Гретель

Гретель. Глава 8: Кости брата

Я никогда не видела его таким. Гензель всегда был скалой. Даже когда плакал отец, Гензель молча сжимал кулаки. Даже когда мачеха смотрела на нас ледяными глазами, он встречал её взгляд своим, упрямым и острым.

А сейчас он сжался у корявого корня, трясся, и из его горла вырывались не рыдания, а тихие, надрывные звуки — как у раненого зверька, который уже не ждёт помощи.

И вдруг моя дрожь утихла. Огромный, липкий страх отступил на шаг, уступая место чему-то другому. Пустому. Тихому. Усталому. Я так устала бояться. Устала быть грузом. Устала смотреть, как его грызет изнутри эта проклятая ответственность.

Я подошла и опустилась перед ним на сырой мох. Не обняла. Не прикоснулась. Просто села рядом, скрестив руки на коленях.

— Он съел твой хлеб, — сказала я просто. Без упрёка. Как констатацию факта. — Он голодный. Ты же сам говорил, что он всё ест.

Гензель вздрогнул и поднял на меня взгляд. Его глаза были красными, широко распахнутыми от ужаса и стыда. В них читался вопрос: «Как ты можешь быть такой спокойной?»

— Мы кормили его камнями, — продолжила я тем же ровным, усталым голосом. — Потом хлебом. Он просто… всегда был голоднее нас. Сильнее.

Я протянула руку и нежно, совсем чуть-чуть, дотронулась до его сжатого кулака. Он был горячим и липким от теста и сосновой смолы.

— Ты сделал всё, что мог, — сказала я. И это была правда. Всё, что мог мальчик. Против Леса. Против голода. Против взрослых, которые должны были защищать, но стали тюремщиками. — Теперь… просто посидим. Пока он не решил, что с нами делать.

Странное спокойствие разливалось по мне, как морозный ожог. Может, это и есть конец — не ярость, не борьба, а вот эта ледяная, тихая усталость. Мы сидели друг напротив друга, два маленьких островка тепла в огромном, холодном, живом желудке.

И тут ветер, которого не было до этого, донёс до нас Запах.

Не просто сладкий. Это был запах жизни, вырванной с корнем и поджаренной до хруста. Тёплое молоко, пролитое на раскалённые камни. Мёд, смешанный с тёплой кровью. Испечённые яблоки с гвоздикой. Он был таким густым, что его можно было жевать. Таким настоящим, что от него свело скулы.

Он был повелителем. Он приказывал встать и идти.

Гензель поднял голову. В его опустошённых глазах вспыхнула последняя, отчаянная искра. Не надежды. Инстинкта. Даже утопающий хватается за соломинку. А мы были голодными утопающими, и эта соломинка пахла раем.

Мы поднялись, не сговариваясь. Ноги сами понесли нас навстречу этому кошмарному благоуханию. Мы уже не искали дорогу. Мы шли на поводке у запаха.

И лес, будто удовлетворившись, расступился. Деревья раздвинули ветви, образуя идеально ровный, темный коридор в самом сердце чащи. В конце его светилось что-то тёплое, масляно-жёлтое.

Мы вышли на поляну.

И увидели Логово.

Это не был домик. Это была приманка, обратившаяся в плоть. Стены из пряничного теста пульсировали, как бока спящего зверя. Из пор в тёмном имбире сочилась липкая, тёмная субстанция. Крыша из плиток шоколада местами проседала, обнажая влажную, розоватую подложку, будто под кожей. Окна из леденцового сахара были мутными, затуманенными изнутри паром, но сквозь них пробивался тот самый адский, манящий свет.

Дверь из марципана, резная, красивая, была приоткрыта. Из щели струился тот же запах, ставший теперь невыносимо густым, зовущим, обещающим забытье не только от голода, но и от страха, и от стыда, и от памяти.

Я почувствовала, как рука Гензеля сжимает мою. Его пальцы были холодными. Но в его сжатии уже не было прежней решимости. Была та же усталая покорность, что и у меня. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Мы сделали шаг вперёд. Потом ещё. Мы переступили порог.

Тепло обволокло нас, как мокрая, сладкая пелёнка. Воздух звенел от жира, кипящего где-то в глубине этого места.

И тогда из-за огромной, чёрной печи выплыла Она.

Не старуха. Существо. Слишком длинное, чтобы быть человеком, одетое в лохмотья, пахнущие корицей и прахом. Её лицо было сморщенным, как печёное яблоко, но глаза… глаза были яркими, голодными, невероятно живыми. Они ухватились за нас с такой жадностью, что по спине побежали мурашки.

— Ах, путнички замёрзшие, голодные, — проскрипел её голос, похожий на звук ломающейся карамели. — Входите, входите, детки. Поедим.