Гензель и Гретель

Гензель. Глава 10: Кость

Сознание вернулось ко мне медленно, как всплывает утопленник — мучительно, с хлюпаньем в ушах и свинцовой тяжестью в костях. Первое, что я ощутил — запах. Не сладкий удушающий аромат пряников, а густой, жирный, мясной запах тлена и старого жира. Как в хижине мясника в самый разгар лета.

Я открыл глаза. Решётка. Ржавые, толстые прутья в сантиметре от моего носа. Я лежал на грязной, заплёванной соломе в крошечном помещении, больше похожем на клетку для крупного пса. Свет проникал из-за тяжёлой занавески, висевшей вместо двери, тусклый и маслянистый.

Память накатила волной: дом, еда, тёплая невыносимая тяжесть… Ведьма. Не старуха. Оно.

Я рванулся к решётке, схватился за холодный металл. Голова закружилась, в висках застучало. Я попытался крикнуть: «Гретель!» — но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Горло было сухим и обожжённым, будто я наглотался дыма.

Занавеска отодвинулась. В проёме возникла Она. В тусклом свете я разглядел Её лучше. Кожа не морщинистая, а высохшая, как пергамент, натянутый на слишком длинные, неправильные кости. Пальцы, похожие на корни, сжимали миску. Её яркие, голодные глаза уставились на меня без всякого подобия человеческих эмоций. Как мясник смотрит на отрубок на крюке.

— Проснулся, голубчик? — проскрипела Она. — Кушай. Нужно расти. Крепчать.

Она просунула миску между прутьев. Внутри булькала густая, сероватая похлёбка с плавающими кусками чего-то бледного. Пахло она так же удушающе, как воздух вокруг.

Инстинкт самосохранения кричал: «Нет!» Но другой, более древний и страшный инстинкт — голод — сводил желудок спазмом. Запах, несмотря на всю свою отвратительность, будил в животе дикий, животный огонь. Я не ел ничего настоящего, кажется, целую вечность. Моё тело, моё предательское тело, жаждало этой бурды.

Я отшвырнул миску. Тёплая жижа забрызгала солому. Ведьма не рассердилась. Она тихо хихикнула, звук был похож на трение камней.

— Упрямый. Ничего. Поголодаешь — съешь всё, что дадут. И поблагодаришь.

Она ушла. Вскоре я услышал другой звук — тихие, покорные шаги и звон посуды. Я прильнул к решётке, отодвинув угол занавески.

Моё сердце упало куда-то в бездну.

На кухне, у чёрного жерла печи, стояла Гретель. Она двигалась медленно, как лунатик. Её глаза были открыты, но взгляд пустой, затуманенный. Она мыла ту самую миску, которую я отшвырнул. А Ведьма, стоя у стола, что-то помешивала в котле и бросала через плечо команды тихим, вкрадчивым шипением: «Вытри пол. Подкинь дров. Не капни, глупая».

Гретель повиновалась. Безропотно. Без эмоций. Она была не в себе. Не моя сестра. А кукла на ниточках. «Сироп», — с ужасом подумал я. Тот самый, тёмный сироп на блинах. Он сделал с ней это.

Ведьма заметила мой взгляд. Она повернулась и улыбнулась той самой широкой, кошмарной улыбкой.

— Не беспокойся о сестрёнке. Она у меня помощница. Ух, какая помощница! А ты… ты будешь моим гвоздём программы.

Она рассмеялась, и это был звук ломающихся рёбер.

Так начались Дни. Я потерял им счёт. Цикл был прост и ужасен: сон, миска с похлёбкой, наблюдение за зомбированной сестрой, снова сон. Я сопротивлялся еде до последнего, но голод — мастер пыток. В конце концов, я ел. Каждый глоток был поражением. Каждая ложка приближала меня к тому, чего от меня хотело это Существо.

Она приходила каждый день. Брала мою руку своими корявыми пальцами-костями. Её прикосновение заставляло меня содрогаться. Она щупала мой указательный палец, ворча себе под нос: «Тощий. Совсем тощий. Расти же, тварь!»

И тут я заметил кое-что. Её зрение. Оно было плохим. Она подносила мою руку совсем близко к своему лицу, её зрачки, яркие и голодные, бегали, плохо фокусируясь. Она видела не детали, а общую картину. Тень, форму, движение.

Идея родилась не сразу. Она вызревала в темноте, рядом со страхом. Я копался в своей соломе, пытаясь найти что-то, хоть что-то, что могло бы стать оружием. И нашёл. Обглоданную, старую куриную кость. Кто-то был здесь до меня. Эта мысль чуть не свела меня с ума, но я вцепился в неё. Кость. Она была твёрдой, сухой, примерно того же размера, что и мой тощий палец.

На следующий день, когда Она снова пришла с похлёбкой и потянулась, чтобы ущипнуть мой палец, я был готов. Я спрятал правую руку за спину, сжимая в кулаке ту самую гладкую кость. Когда её пальцы потянулись к моей левой руке, я изобразил слабость, опустил голову, дал ей схватить мой палец. А правую, с костью, просунул между другими прутьями, чуть в стороне, туда, куда обычно попадал взгляд её мутных глаз.

Она ухватила мой настоящий палец левой рукой, а правую потянулась щупать… кость.

Её пальцы обхватили гладкую, холодную поверхность. Она поводила ими туда-сюда, её брови поползли вниз. Она наклонилась ближе, ворча.

— Кость… всё кость, — прошипела она разочарованно. — Ни капли жира. Проклятый тощий червь!

Она швырнула мою настоящую руку прочь и выхватила кость из прутьев, рассмотрела её и с отвращением бросила в угол клетки.

— Будешь есть! Пока не станешь красивым и круглым! — рявкнула она и вышла, хлопнув занавеской.

Я лежал, трясясь от адреналина и омерзения к самому себе. Это сработало. Сработало. Я обманул её. Не хитростью ребёнка, а низкой уловкой загнанного зверя, подсовывающего кость вместо своей лапы.

Я отполз в угол, к той самой кости, и поднял её. Она была свидетельством. Свидетельством того, что я могу бороться. Что я ещё не просто мясо. Но также свидетельством того, что я был не первым. И что все, кто был здесь до меня, в конце концов, стали тем, чем должна была стать эта кость — отбросом.

Я спрятал кость в солому. Мой талисман. Мой ключ к отсрочке. Я буду делать это снова и снова. Пока смогу.

А за занавеской тихо звенела посуда в руках моей сестры. Моя Гретель, которая теперь просто «помощница». И я понял, что спасти нужно не только наши жизни. Нужно вернуть её себя. И для этого мне понадобится не просто кость. Мне понадобится чудо. Или кошмар, равный по силе тому, что держит нас в плену.