Гензель и Гретель

Гретель. Глава 11: Пробуждение в сиропе

Сознание было похоже на толщу мутного, тяжёлого мёда. Я тонула в нём. Мысли, если они и были, плыли медленно, как пузыри в смоле, и лопались, не долетая до поверхности. Было тепло. Было тихо. И был Порядок.

Порядок заключался в голосе. Глубоком, скрипучем, который проникал прямо в кости и расставлял всё по местам.
— Подмети.
И я подметала. Мягкими, плавными движениями.
— Принеси дров.
И я приносила. Ровно столько, сколько нужно.
— Помешай.
И я мешала. Чёрную, дымящуюся жижу в котле, от которой щипало глаза, но это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме голоса.

Иногда в этой золотистой мгле мелькали проблески. Острые, как осколки стекла.
Белый камень на чёрной земле.
Запах брата — пот, страх и хвоя.
Звук его шёпота: «Не смотри…»
Но сироп, густой и сладкий, тут же затягивал эти прорехи. Они тонули, как камни, и снова наступала ровная, спокойная мгла. Я была кувшином, наполненным до краёв покорностью. И это было… легко. Не нужно было бояться. Не нужно было думать. Нужно было просто слушаться.

Но однажды что-то изменилось.

Я несла миску с той самой серой похлёбкой к её клетке — к клетке Мальчика. Так я думала о нём. Не «Гензель». Просто — Мальчик. Другая часть Порядка.

И я услышала звук. Не голос Владычицы. Другой. Тихий, сиплый, поломанный. Он пробился сквозь сироп, как тонкая, ржавая игла.

Я замерла у занавески. Из-за неё доносилось бормотание. Нечленораздельное, отчаянное. Словно зверёк в капкане грызёт собственную лапу. Потом — глухой стон. И шёпот, в котором я вдруг, с ледяной ясностью, узнала всё.
— Гретель… прости…

Имя. Моё имя. Оно упало в золотую мглу и ударилось о дно с чистым, звенящим звуком. Как тот самый белый камень.

В моих висках застучало. Тёплая тяжесть в голове вдруг вздыбилась, пошла волнами. Я сделала шаг, отодвинула занавеску грубой, не своей рукой.

Он сидел в углу клетки, спиной ко мне, сгорбившись. Его плечи тряслись. Он что-то сжимал в руках, что-то маленькое и белое, и его спина — такая узкая, такая знакомая — выражала такую бездонную муку, что моё собственное онемевшее сердце сжалось в комок ледяной боли.

Брат.

Слово вспыхнуло в мозгу не смыслом, а чувством. Целой вселенной чувств. Запахом его рубахи, когда он прикрывал меня от дождя. Звуком его смеха в те дни, когда смеяться ещё было можно. Болью в его глазах, когда отец вёл нас в лес. Моим братом.

Сироп внутри меня взбунтовался. Он кипел, пытаясь затопить эту вспышку, приглушить её сладостью забвения. У меня закружилась голова. Я почувствовала тошноту — первую настоящую, физическую чувство за... сколько времени?

Я поставила миску на пол. Рука дрожала. Я подняла её и посмотрела на свои пальцы — испачканные мукой, жиром, золой. Это были не мои руки. Это были руки Помощницы. Руки, которые мыли посуду для нашего палача.

Из клетки донёсся сдавленный звук. Он вытирал лицо. Он боролся. Один. Все эти дни. Все эти часы, пока я была тут, в своём сладком плену, и подносила дрова к печи, которая должна была его уничтожить.

Во мне что-то громко щёлкнуло. Не сломалось — встало на место.

Я медленно, будто сквозь толщу воды, повернулась и посмотрела на кухню. На Владычицу. Она стояла у стола, спиной ко мне, что-то толкла в ступе. Её длинная, костлявая спина была похожа на высохший ствол. Её внимание было поглощено магией её рецепта. Она не видела меня. Она видела только ингредиенты. В том числе и меня.

В этот момент я перестала быть Помощницей.

Я стала Гретель. Насквозь промёрзшей, до костей испуганной, с головой, тяжёлой от ядовитого сиропа. Но — Гретель. В памяти, мутной, как болотная вода, всплыл план брата. Простые, отчаянные действия. Обман. Нужно обмануть.

Я наклонилась, взяла миску. Моё движение было по-прежнему плавным, правильным. Я просунула миску между прутьев. Мой взгляд встретился с его взглядом. В его красных, опухших глазах мелькнул привычный ужас, отчаяние — он ждал, что я снова буду смотреть сквозь него.

И тогда я сделала это. Медленно, преодолевая сопротивление воздуха, густого, как сироп, я моргнула. Осознанно. Не рефлексом. А знаком. Потом мой взгляд упал на его сжатый кулак, из которого торчал кончик белой, обглоданной кости. И я едва заметно — так, что только он мог увидеть — кивнула. Туда. На эту кость.

Я видела, как в его глазах вспыхнуло сначала непонимание, потом ошеломление, потом бешеная, лихорадочная надежда. Он замер, боясь спугнуть этот миг.

Я отступила от решётки. Моя работа была сделана. Порядок соблюдён.

Но внутри всё горело. Сироп больше не был успокоением. Он был ядом, который я наконец-то распознала. Каждое движение отныне требовало невероятных усилий. Каждая команда Владычицы отдавалась в ушах оглушительным, чудовищным эхом. Я мешала похлёбку и знала — это для него. Я подбрасывала дрова в печь и видела в пламени не тепло, а его конец.

Я была пробуждена. Не до конца. Я всё ещё была слаба, запутана, отравлена. Но внутри, под толщей липкого забытья, теперь горел крошечный, яростный огонёк. Огонёк ненависти. Огонёк страха за него. И тихой, холодной решимости.

Чудо не понадобилось. Понадобился кошмар. И мы были в самом его сердце. Теперь — вдвоём.