Гензель и Гретель

Ведьма. Глава 12: Нетерпение

Терпение — это приправа, которая делает мясо нежнее. Но даже у приправы есть предел. А мой предел был исчерпан.

Этот мальчишка. Этот тощий, упрямый червь. Я щупала его палец день за днём, и он оставался твёрдым, как палка. Кость. Сплошная кость! Моя похлёбка, мой особый отвар, в котором томятся корни снов и страха — он должен был сделать его мягким, податливым, созревшим. Но нет. Он как будто втягивал в себя всю жидкость, оставаясь сухим и жёстким внутри.

Моё нетерпение росло, как дрожжевое тесто в тёплой печи. Оно пузырилось и шипело во мне. Я начала чуять не просто голод. Я чуяла насмешку. Эту тихую, упрямую насмешку в его взгляде, когда он просовывал мне эту кость. Он думал, что умён. Он думал, что борется.

Но он не понимал главного: я не просто жду мяса. Я жду капитуляции. Аромата сломленной воли. А он, этот щенок, отказывался сдаваться. Его воля была жёстче, чем его кости.

И тогда я решила. Пусть будет жёстким. Пусть будет тощим. На углях, с хорошей корочкой… даже такое мясо имеет свою прелесть. Острая, терпкая закуска. А его сопротивление… оно станет пикантным послевкусием. Я съем его сегодня. Пока моё раздражение не перекинулось на девочку и не испортило её нежный, тающий вкус.

— Девочка! — моё шипение разрезало липкую тишину кухни.

Она обернулась. Её глаза всё ещё были немного стеклянными, но в них появилась какая-то… глубина. Бездонная, тихая глубина, в которой утонул мой сироп. Это тоже начало раздражать. Но ладно. С ней я разберусь после. После праздника.

— Печь, — я ткнула длинным, корявым пальцем в чёрное нутро очага. Огонь гудел там ровным, яростным горением. — Проверь, хорошо ли разгорелась. Пора начинать.

Она не двинулась с места. Просто смотрела на меня. Её взгляд скользнул к клетке, где сидел мальчик, замерший, как кролик перед удавом, и снова вернулся ко мне. В её лице не было ни страха, ни покорности. Было пустое место. И это пустое место вдруг показалось мне опаснее любого крика.

— Ну? — я повысила голос, и в нём зазвенела сталь. — Ты оглохла? Иди и проверь!

Она сделала маленький шаг. Потом ещё. Она подошла к зеву печи, где жар уже лизал воздух, делая его дрожащим и едким. Она остановилась. И обернулась. На её лице было самое дурацкое, самое пустое выражение, какое я только видела.

— Я… я не знаю как, — сказала она тихим, глупым голоском. — Я боюсь. Покажи, бабушка.

«Бабушка». Это слово. Оно прозвучало не как лесть, а как издевательство. Как последняя капля. Всё во мне вскипело. Вся моя древняя, хищная натура взревела от ярости. Эти ничтожные, жалкие, глупые создания! Они смеют тянуть время? Смеют играть со мной в игры?

— ГЛУПАЯ ТВАРЬ! — завыла я, и мой голос сорвался в собачий визг. Всё моё тело, всё моё терпение лопнуло. Я рванулась к печи, отшвырнув её в сторону. — ТАК ПРОВЕРЯЮТ! СМОТРИ!

Я наклонилась над жарким зевом, втягивая ноздрями знакомый, любимый запах раскалённого камня и готовности. Я заглянула внутрь, чтобы убедиться, что пламя ровное, что жар достиг сердца печи, что всё готово для…

Что-то упёрлось мне в поясницу.

Сначала я не поняла. Просто давление. Потом — толчок. Не отчаяный, не сильный. Точный. Рассчитанный. И невероятно, чудовищно мощный для такой тщедушной твари.

Я потеряла равновесие. Мои длинные, неуклюжие конечности беспомощно заболтались в воздухе. Мир перевернулся. Я увидела на мгновение её лицо — искажённое не злобой, а ледяной, абсолютной концентрацией. И его лицо — в клетке, искажённое немым ужасом.

А потом был только жар. Ослепительный, пожирающий. Он ворвался в моё горло, спалил глаза, схватил меня изнутри железными клещами. Я вскрикнула, но крик обратился в шипение и треск. Я рванулась к дверце, к краю света, к спасению…

И увидела, как на фоне пламени чётко вырисовывается её силуэт. Она стоит, выпрямившись во весь свой жалкий рост. И медленно, с мертвой, нечеловеческой уверенностью, захлопывает тяжелую железную дверцу.

Щелчок засова прозвучал громче, чем мой последний крик.