Географ глобус потерял

Глава 1

Утро в моей квартире начиналось не с кофе.

Оно начиналось с обречённости.

Серый свет протискивался сквозь тонкие занавески, будто тоже не очень хотел участвовать в происходящем. Он падал на стену, где висела карта мира — старая, бумажная, с заломами, как у человека после тридцати лет педагогического стажа. На месте бывшего СССР бумага была особенно затёрта — словно туда регулярно тыкали пальцем с вопросом: «А это где сейчас?»

Чуть ниже, на полке, стоял глобус. Без ручки.

Он лежал на боку, как поверженный противник образовательной системы. Я иногда смотрела на него и думала: «Мы с тобой одной крови, дружок. Нас обоих жизнь покрутила и бросила».

Я стояла на кухне в халате, который когда-то был розовым, но со временем стал философски неопределённого цвета. В руке — кружка с надписью: «Лучшему географу». Надпись уже слегка поплыла, трещина шла аккурат через слово «лучшему», как будто жизнь внесла уточнение. Кофе был горьким. Не потому что сорт хороший — просто я опять забыла положить сахар. Классика.

На столе лежал план эвакуации школы. Лист был замят, угол загнут, а стрелки маршрутов выглядели так, будто сами не были уверены, куда ведут. Рядом — стопка бумаг: списки, разрешения, сопроводительные листы, и маленькая аптечка, которая больше внушала тревогу, чем уверенность. В ней, кажется, даже бинт был просрочен. Или это был не бинт, а что-то другое — я боялась проверять.

Я отхлебнула кофе, поморщилась и, не глядя, потянулась за ножом.

— Так… — пробормотала я, нарезая докторскую колбасу с точностью хирурга, который давно потерял веру в пациента. — Восемь-А… девять-В… и эта экскурсия…

«Лишь бы Петров опять не начал», — подумала я, аккуратно укладывая ломтик на хлеб.

Петров был моим личным стихийным бедствием. Рыжий, конопатый, с вечно заряженным телефоном и отсутствующим чувством самосохранения. Он мог уснуть в автобусе, уехать на конечную и вернуться с таким видом, будто так и надо. Мог задать вопрос, от которого у меня дёргался глаз.

«Почему Волга впадает в Каспийское море, а не наоборот».

Я до сих пор не знаю, был это философский запрос или просто желание довести меня до нервного тика. В прошлый раз он чуть глобусом в Сидорову не запустил. А глобус, между прочим, был казённый. Почти. Я его из дома принесла, потому что школьный тоже был без ручки, а этот хотя бы крутился. Ну, раньше крутился.

Я посмотрела на глобус. Глобус не ответил.

Телефон зазвонил с той особенной интонацией, с которой обычно звонит судьба. Я вздохнула и ткнула в кнопку громкой связи, продолжая собирать бутерброд. Ошибочно полагая, что разговор будет коротким.

— Анна Сергеевна, голубушка! — голос Раисы Игнатьевны был таким сладким, что мог бы слипнуться сам с собой. — Напомните, вы взяли сопроводительные листы на детей?

— Взяла, Раиса Игнатьевна, — спокойно ответила я, намазывая масло.

— И аптечку?

— Взяла.

— И список телефонов родителей?

— Всё взяла.

Пауза. Та самая, которая всегда означает, что сейчас будет удар. Я заранее сжалась.

— А то я помню, в прошлый раз вы восьмой «А» в планетарий повели… — голос стал чуть мягче, почти ласковый, как перед контрольной. — А вернулись без Петрова.

Я замерла с ножом в руке.

— Он в автобусе уснул и до конечной доехал, — продолжила завуч с лёгким укором, будто это была не транспортная накладка, а личное предательство. — Не повторяйте.

— Постараюсь, Раиса Игнатьевна.

Связь оборвалась.

Я положила нож. Посмотрела на бутерброд. Потом — на план эвакуации.

«Главное — никого не потерять», — подумала я. И после паузы добавила: «Особенно себя».

Я допила кофе, даже не заметив, что он уже остыл. На секунду задержалась у карты, машинально провела пальцем по линии Волги.

— Впадает, — тихо сказала я. — И ничего с этим не поделаешь.

Глобус молчал.

Утро продолжалось.

А где-то очень далеко, за пределами этой хрущёвки, уже начинались события, по сравнению с которыми экскурсия с восьмым «А» покажется мне самым спокойным днём в жизни. Но я об этом пока не знала. И, наверное, это было к лучшему. Потому что если бы знала — я бы не просто забыла сахар. Я бы забыла, как дышать.

—- ———————————

Краеведческий музей встретил нас запахом, который невозможно было описать одним словом. Это было что-то между пылью, нафталином и воспоминаниями о людях, которые уже давно никуда не спешат.

Дверь скрипнула так, будто предупреждала: «Ещё не поздно уйти».

Я бы ушла. Честное слово, ушла бы. Но за моей спиной колыхалась толпа восьмого «А», и отступать было некуда.

— Проходим, не толпимся, — автоматически сказала я, уже вешая на себя невидимую табличку «ответственная за всё».

В зале «Природа родного края» нас ждали.

Медведь. Чучело. С выражением лица, словно он в последний момент понял, чем всё закончится. Рядом стояла лиса. Ухо у неё отклеилось и свисало, как неудачно сданный экзамен.

— Прикольно, — тихо сказал Петров, не отрываясь от телефона. — Он как будто кривляется.

— Это ты кривляешься, — машинально ответила Сидорова, уже достав блокнот. Она была готова записывать даже дыхание экспозиции. Если бы можно было сдавать ЕГЭ по чучелам, Сидорова бы получила сто баллов и стипендию.

Иванов просто стоял. Он умел стоять так, что его почти не было. Иногда мне казалось, что он освоил какую-то древнюю технику слияния с интерьером. Возможно, в будущем это станет его суперсилой.

— Дети, пожалуйста, не трогайте экспонаты, — сказала я, заранее понимая, что это просьба из разряда фантастики.

— А если аккуратно? — не поднимая глаз, уточнил Петров.

— Особенно если аккуратно.

В этот момент к нам подплыла экскурсовод. Она была в возрасте, который официально называется «почтенный», а неофициально — «она видела всё, включая рождение животных из этой экспозиции». Голос у неё был ровный, монотонный, как дождь, который идёт уже третий день подряд и не собирается прекращаться.