География нашей ненависти

Глава 3

Павел. Май 1947 года. Поезд «Ленинград-Симферополь».

Вагон качался, выстукивая по стыкам рельсов однообразный, навязчивый ритм. Не «так-такт», а глухое «конец-конец-конец». Павел сидел у окна, курил, глядя на мелькающие за стеклом чахлые послевоенные перелески, грязные станции с оборванными расписаниями. Всё было серым, будто мир ещё не успел проявиться после долгой чёрно-белой войны.

Михаил сидел напротив, уткнувшись в потрёпанный томик Джека Лондона. Он не читал, а просто водил глазами по строчкам, челюсть была напряжена. Молчание между ними было не просто отсутствием слов. Оно было плотным, липким, как смола. Оно заполняло всё отделение плацкарта, давило на виски. Они не ссорились уже две недели. Они просто перестали разговаривать. И эта тишина была страшнее любого крика - в ней плавало всё невысказанное, вся та боль и та глупая, мальчишеская обида, из-за которой рухнуло что-то важное. Что именно - Павел до конца понять не мог. Не из-за Анны. Или не только из-за неё. Скорее, она стала той линзой, в которой фокус сошёлся, и старая, давняя трещина между ними - один ищет совершенства в тишине механизма, другой - в шуме жизни - проявилась с чудовищной резкостью.

Анна была в другом плацкарте. По её настоянию. «Мне нужно подумать», - сказала она тогда, и в её глазах была такая усталость, что ни у кого не поднялась рука её удержать. Иногда Павел ловил её взгляд в коридоре, когда она шла в туалет или за кипятком. Она смотрела не на него, а куда-то поверх, в темное окно, и взгляд её был пустым, потерянным. Таким же, как у него самого в зеркале умывальника по утрам. Они втроём разбили что-то хрупкое. Нечаянно. И теперь ехали собирать осколки к морю, как будто солёная вода могла склеить фарфор.

Он потянулся к потрёпанной тетради в клеёнчатом переплёте, которую начал вести по настоятельному совету старого врача в поликлинике: «Выговоритесь хоть бумаге, товарищ Орлов, иначе заклинит». Вынул химический карандаш.

«22 мая 1947. Сегодня начинаю эту летопись. Еду в Крым с тяжелым сердцем. Михаил не разговаривает со мной. Мы сидим рядом, разделенные молчанием, шире, чем море, к которому едем. Анна в другом плацкарте. Иногда ловлю ее взгляд в окно - он такой же потерянный. Мы разбиваем все, к чему прикасаемся. Даже мечту. А море, я знаю, будет синим-синим. И от этого еще больнее».

Он закрыл тетрадь.

Мечта. Смешное слово. Какая могла быть мечта у них, у братьев, вытащенных войной из-за верстаков и брошенных чинить полевые телефоны под обстрелами? Мечта была простой - выжить. Выжили. А потом оказалось, что жить после - сложнее.

Всего пару месяцев назад всё было иначе. Та же дорога, но в обратную сторону - из Судака. Командировка от завода. Задача - помочь местной артели с винным прессом для старого винодела Сидорова. Не отдых, а работа: чертежи на ящиках, споры об угле наклона шнека до хрипоты, запах железа и виноградных выжимок. Им тогда в благодарность дали бутылку молодого муската и огромный кусок овечьего сыра. Они сидели на закате на стене генуэзской крепости, делили тот сыр перочинным ножом и почти не ссорились. Там, перед общей задачей, они были единым механизмом. Теперь этот механизм дал сбой в самой важной части - в простом умении быть рядом.

Павел тогда выточил пробную шестерню для пресса - крошечный, бесполезный в деле, но безупречный артефакт их совместного расчёта. Он положил её в карман как амулет. Теперь она лежала там же, холодным, тяжелым упрёком.

Нужно было заново учиться дышать, говорить, чувствовать. Михаил учился громко. Павел - молча. И их языки перестали понимать друг друга.

На крупной станции к ним в купе ввалились двое - румяный, пахнущий луком и дорогой колбасой снабженец и худой, молчаливый учитель истории. Пространство наполнилось чужими голосами, спорами о политике, запахом еды. Михаил оживился, быстро нашёл общий язык со снабженцем, завязался разговор о дефиците запчастей. Павел был благодарен этому шуму. Он позволял ему не говорить, просто кивать, делая вид, что слушает. Он наблюдал за братом. Тот жестикулировал, улыбался, но глаза оставались холодными, напряжёнными. Он играл. Играл роль общительного Михаила Орлова. Павел знал эту игру - он и сам был в ней мастером. Они оба надели маски, и теперь не знали, как их снять, не покалечив друг другу лица.

* * *

Поезд «Ленинград-Симферополь» опоздал на четыре часа. Павел смотрел на вокзальные часы, отстающие на пятнадцать минут. - «Даже время здесь идёт с перебоями, - подумал он. Как и наш путь. И наши мысли».

На симферопольском вокзале они проторчали в душном зале ожидания ещё два, пока не набрался их автобус. Всё путешествие из Ленинграда превратилось в одно долгое, липкое от пота и молчания ожидание. Когда наконец видавший виды «ЗИС», пахнущий овечьей шерстью и махоркой, тронулся в сторону побережья, в салоне воцарилась сонная отрешённость. Павел сидел у окна, Анна - через проход, Михаил сзади, уткнувшись лбом в спинку сиденья.

Автобус до Севастополя был разбитым, тряским, и эта последняя часть пути казалась самой долгой. Они были так близко к цели, но эта тряска по разбитой дороге выматывала последние силы, обнажая все трещины в их молчании.

Сначала за окном были предгорья, сады, белые домики. Потом дорога пошла на спуск, и в разрыве холмов мелькнула первая синева - плоская, безжизненная, как синька на чертеже. Павел почувствовал, как у Анны замерло дыхание. Она впервые за всю дорогу оторвалась от книги и прильнула к стеклу. И тут же отпрянула.