География нашей ненависти

Глава 5

Анна. 5 июня 1947 г., Форос.

Они уехали час назад. Михаил, не прощаясь, вскочил в первую попутку до Ялты. Павел вышел чуть позже, молча пронёс чемодан мимо меня - в Алупку. Я солгала, что остаюсь. Не могла вынести этой гостиницы, где каждый угол напоминал о трёх днях тяжёлого, густого молчания.

Мне нужно было наверх. Туда, где церковь цеплялась за скалу. Я поднималась по тропе, и тело было тяжёлым, чужим. Не от усталости - от чувства полного поражения. Всё развалилось. Без скандала, тихо, как надорванная пружина.

Они даже не ссорились. За завтраком Павел методично крошил хлеб, глядя в одну точку. Михаил щёлкал крышкой зажигалки, взгляд его метался по окну. Я пыталась поймать хоть один взгляд - искала в нём вопрос, просьбу, хоть что-то. Взгляд Павла был отшлифованным, непроницаемым. Взгляд Миши - горячим, обиженным, по-мальчишески прямым. Они смотрели сквозь меня, и в воздухе повисало невысказанное: причина всему - я. Но я-то знала правду. Они не могли поделить не меня. Они не могли поделить само пространство вокруг себя. Их давнее, братское соревнование нашло новый повод —я стала этим поводом.

В сумке лежала шкатулка, купленная вчера у старьёвщика - простая, с потёртым бархатом внутри. В неё я сложила то, что осталось. Осколки.

Сначала - своё письмо. Выводила его ночью, при тусклом свете, и буквы получались неровными, потому что перо выскальзывало из дрожащих пальцев. Писала не для них. Пыталась изложить на бумаге эту невыносимую смесь - вину, жалость и странную, двойную привязанность. К Павлу - тихую, почти благоговейную, как к чему-то хрупкому и гениальному. К Мише - лёгкую, светлую, как к вспышке солнца. Выбрать одного значило убить в себе часть мира. Я не могла. Не хотела. Это казалось предательством - и по отношению к ним, и по отношению к самой себе.

Потом - его клочок бумаги. Тот, что Миша, багровея, швырнул Павлу через стол, а тот, не меняясь в лице, скомкал и отправил в пепельницу. Я позже разгладила его ладонью. В этих неровных строчках была вся его боль - голая, неловкая, беззащитная. Пусть лежит рядом.

Письмо Павла… Он передал его со знакомым мальчишкой, когда всё уже было решено. Пара плотно исписанных листов. Я прочла и поняла: он предлагал мне войти в его вселенную. В мир тиканья и точности. Он не говорил о любви. Он просил понимания. А как понять то, что наглухо закрыто и говорит на языке осей и шестерёнок?

И одна запонка. От тех, что я дарила Павлу. Вторая пропала где-то в пути. Циферблат без стрелок. Время остановилось. Здесь. На этом распутье.

Я зашла во двор церкви. Было пустынно и ветрено. Кипарисы шумели, будто перешёптывались о чём-то вечном. Я искала место. Не на виду - такое чувство должно быть похоронено основательно. Взгляд упал на старую каменную плиту у ограды, почти вросшую в землю. Надпись на ней стёрлась, остался лишь контур креста. Она казалась немой, забытой и вечной. Идеальная крышка для того, что я хотела спрятать.

Потребовалось время и все силы, чтобы сдвинуть её вбок. Под ней оказалась плотная глина. Я выкопала ямку на глубину двух ладоней, дно выложила принесёнными с моря плоскими камешками. Деревянную шкатулку, купленную вчера у старьёвщика, я поставила на эту каменную подушку. Ещё мгновение смотрела на неё, потом быстро засыпала землёй, утрамбовала, с трудом втащила плиту на место, стараясь встать точно так же, как она лежала.

Внизу, в знойной дымке, лежало море. Спокойное, равнодушное, бескрайнее.

Я не плакала. Слёз больше не было. Осталась только эта тягучая, всепроникающая усталость. И странное ощущение - будто я только что похоронила что-то живое. Наше «завтра». Нашу несбывшуюся возможность.

«Сегодня мы здесь, в этом месте меж небом и морем. Они спорят о чём-то техническом, о сплавах для пружин. А я смотрю в эту бездну и думаю: как просто было бы шагнуть в неё и прекратить эту муку выбора. Но я не могу. Не потому, что страшно. А потому, что в каждом из них есть частица моего сердца, и, потеряв одного, я умру с другой. Я оставляю эту шкатулку здесь. Может, однажды её найдёт кто-то, кто поймёт, что нельзя делить душу пополам. Что иногда нужно хранить целое, даже если оно причиняет боль. А.»

Пусть лежит тут. Под камнем с крестом. В земле и в тени. Может, когда-нибудь её найдут. И поймут, как не надо любить. Как нельзя строить общее счастье на фундаменте взаимной боли.

Я повернулась и пошла вниз, собирать вещи. Вечерний поезд уходил в Феодосию. Там, наверное, будет тихо. Просто. Без этих невыносимых, прекрасных, раздирающих душу на части сердец.

Михаил. 5 июня 1947 г., гостиница «Тессели».

Этот завтрак был пыткой. Паша сидел, уткнувшись в тарелку, словно разгадывал там какую-то сложную схему. Анна пыталась шутить, но в голосе слышалась фальшь. А у меня внутри всё закипало. Глухая, беспомощная злость. На него. На себя. На всю эту историю, которая зашла в тупик.

Всё рухнуло вчера. Из-за какого-то идиотского спора о часах. Он что-то бубнил о технических ограничениях, а она смотрела на него. Не так, как смотрит на меня. На меня она смотрит с улыбкой, с теплотой. А на него - с тем выражением, которое сводит меня с ума. С тем самым, с каким он разглядывает сложный механизм: сосредоточенно, восхищённо, забывая обо всём на свете. В её глазах был тот же огонёк. Огонёк узнавания чего-то родственного. А я что? Я мог рассмешить, увлечь, но никогда не зажигал в ней этого тихого, серьёзного света.