География нашей ненависти

Глава 5а

Дорога из Балаклавы в Форос была недолгой, но каждый её поворот открывал новые, головокружительные виды. Южнобережное шоссе вилось над обрывами, и казалось, будто они едут по краю света. Справа почти вертикально вниз уходили склоны, поросшие пицундской сосной и можжевельником, слева - вставала стена гор. Впереди, на одном из таких обрывов, они увидели цель своего пути: Форосскую церковь Воскресения Христова. Белоснежная, с золотыми куполами, она будто парила над морем на высоте четырехсот метров.

— Ничего себе точка для размышлений о вечности, - выдохнул Артем, паркуя машину на смотровой площадке.

Подняться к церкви можно было пешком по крутой тропе или на специальном лифте, встроенном в скалу. Они выбрали тропу. Подъём был тяжёлым, под палящим солнцем, но они шли не спеша, делая остановки, чтобы перевести дух и оглянуться на открывающуюся панораму. Море отсюда казалось бескрайним плоским листом лазури.

— Представляешь, как они поднимались? - спросила Лиза, вытирая пот со лба. - Девушки в платьях, мужчины в костюмах. Без этой тропы, наверное, по диким склонам.

— Зато какая награда, - отозвался Артем. В его голосе не было привычной оценки «эффективности» маршрута, только признание величия увиденного.

Церковь, построенная в византийском стиле в конце XIX века, была невелика, но невероятно изящна. Внутри царила прохлада, пахло ладаном и старым деревом. Они поставили свечи, не говоря о своих желаниях, но мысли были у обоих общие: о семье, о прошлом, о том хрупком мостике, который они сейчас восстанавливали.

Именно здесь, на скамье в тени кипарисов во дворе, они нашли первую зацепку. Лиза, обходя церковный двор, остановилась у старой каменной плиты, вмурованной в землю у самой ограды. На ней был высечен стёршийся от времени крест - вероятно, это было древнее надгробие. Что-то в его неуклюжем наклоне показалось ей неестественным. Она присела, провела пальцами по щели между плитой и землёй. Камень слегка качнулся. Артём, заметив её интерес, подошёл и, налегая плечом, сдвинул тяжёлую плиту в сторону.

Под ней оказалась неглубокая, выложенная мелкой галькой ниша. И в ней, защищённая от сырости слоем гравия и сухих листьев, лежала небольшая, сильно потрёпанная временем деревянная шкатулка, обтянутая выцветшим бархатом.

Сердце у Лизы ёкнуло. Она осторожно вынула её. Шкатулка была заперта на крошечный, ржавый замочек. На крышке была выжжена монограмма - не «П» и не «М», как они с братом могли ожидать, а стилизованная лилия.

— Это не почерк Павла, - тихо сказал Артем, рассматривая монограмму. - И не Михаила. Это… женская работа. Анна?

Они не стали взламывать замок тут же, на людях. Аккуратно положив находку в рюкзак, они спустились обратно к машине и поехали искать место для ночлега. Нашли его в самом Форосе, в старом парке-отеле с видами на море. Их комната с балконом утопала в зелени магнолий.

Вечером, после ужина с местным тархуном и шашлыком из баранины, они устроились на балконе. Артем, вооружившись скрепкой и перочинным ножиком (к удивлению Лизы, оказавшимся в его многофункциональном наборе «на всякий случай»), осторожно возился с замком. Лиза наблюдала, закутавшись в палантин - с заходом солнца повеяло прохладой.

Щелчок был тихим, но отчётливым. Крышка шкатулки отскочила. Внутри, на бархатной, истлевшей подкладке, лежала пачка писем, перевязанная выцветшей голубой лентой. И лежала одна-единственная серебряная запонка в виде крошечного циферблата без стрелок.

Первое письмо было от Анны. Оно не было адресовано ни Павлу, ни Михаилу. Оно было обращено в никуда, в будущее, в небо над Форосом.

«Сегодня мы здесь, в этом месте меж небом и морем. Они спорят о чём-то техническом, о сплавах для пружин. А я смотрю в эту бездну и думаю: как просто было бы шагнуть в неё и прекратить эту муку выбора. Но я не могу. Не потому, что страшно. А потому, что в каждом из них есть частица моего сердца, и, потеряв одного, я умру с другой. Я оставляю эту шкатулку здесь. Может, однажды её найдёт кто-то, кто поймёт, что нельзя делить душу пополам. Что иногда нужно хранить целое, даже если оно причиняет боль. А.».

Лиза читала вслух, и голос её дрогнул на последних словах. Она отложила письмо и вытерла внезапно навернувшуюся слезу.

— Боже, какое одиночество… - прошептала она. - Она чувствовала себя в ловушке между ними.

Артем молча взял следующее письмо. Оно было от Михаила. Короткое, нервное, на клочке бумаги.

«Паша. Я видел, как она смотрит на тебя, когда ты чинишь эти чёртовы часы. В её глазах - то, чего я никогда не добьюсь шутками и цветами. Я ненавижу тебя за это. И ненавижу себя за эту ненависть. Уезжаю в Ялту один. Не ищи. М.»

Третье письмо было от Павла. Длинное, испещрённое помарками, философское.

«Миша. Анна. Я понимаю, что убиваю нас всех своим молчанием. Но каждое слово кажется мне фальшивым, дешёвой отмычкой к душе, которая должна открыться сама. Моя любовь - в тиканье этих часов, что я делаю для нас. В каждом витке пружины, в каждом зубце шестерни. Если вы не услышите её там - мои слова бессмысленны. Я остаюсь здесь, в Алупке, работать. П.».

Они сидели в ошеломлённой тишине, слушая стрекот цикад и далёкий шум моря. Трагедия троих людей, их прадедов, ожила перед ними в этих жалких, прекрасных обрывках.

— Они все разъехались, - наконец сказал Артем. - В тот день. Анна - неизвестно куда (но мы теперь знаем - в Феодосию), Михаил - в Ялту, Павел - в Алупку. Они не выдержали этого напряжения.