География нашей ненависти

Глава 6

Шум моря остался позади, уступив место тихому, сосредоточенному гулу парка. Воздух в Алупке был иным - густым, насыщенным ароматом нагретой хвои, влажной земли и чего-то сладковатого, будто сама древность здесь испарялась под июльским солнцем.

Павел остался в Алупке один. Их общая, профсоюзная путевка в дом отдыха «Алупка», выбитая с трудом послевоенной весной, была оформлена на троих. Теперь Михаил пропал в Ялте, Анна уехала неизвестно куда, а его номер в корпусе бывшего княжеского флигеля оглушал тишиной. Комната была аскетичной: железная койка, тумбочка, стул и крошечный столик у окна с видом не на море, а на тёмно-зелёный склон, увенчанный зубцами Ай-Петри. Его устраивала эта спартанская обстановка. Она не отвлекала. Он приехал сюда, на Южный берег, чтобы оправиться - не столько от военных лет, проведённых старшим сержантом в ремонтной роте, где его руки, привыкшие к тонкой работе, чинили полевые телефоны и прицелы, сколько от той странной усталости, что накрыла после Победы. Усталости, в которой смешались облегчение и потеря ориентира.

«Два месяца назад в Ленинграде это казалось гениальной идеей, - думал он, глядя в окно на горы. - «Отдохнём, - говорил Миша, - как люди. Море, солнце. Все пережитое забудется». Какой же я был слепец. Ничего не забывается. Оно лишь меняет форму. От осколков в теле - к осколкам в душе».

Утро он начинал в столовой дома отдыха. Просторное помещение с высокими потолками, длинные столы, покрытые скромными клеёнками. Давали простую, но для голодного 47-го года почти роскошную еду: рыбную котлету, тушёные кабачки, настоящий чай с кусочком сахара-рафинада. За столами сидели такие же, как он, - инженеры, учителя, врачи, получившие путёвки за ударный труд. Обрывки их разговоров о планах, о детях, о том, как восстанавливают цеха и школы, резали слух своей нормальностью, своей устремлённостью в будущее. Павел молчал, чувствуя себя чужим. Его личная война, война молчания и невысказанного, не кончилась в сорок пятом. Она тикала внутри, как мина с нарушенным часовым механизмом.

Работа нашлась сама собой, став спасительным якорем. В библиотеке-читальне он разговорился с пожилым смотрителем Воронцовского дворца-музея, Иваном Максимовичем, хромым ветераном ещё Первой мировой. Тот жаловался на главную диковинку - напольные часы английской работы в Голубой гостиной.

— Ход забастовал, маятник капризничает, - говорил смотритель, попыхивая самокруткой. - До войны мастер из Ялты ездил, человек золотые руки. А где он теперь - одному Богу известно. Музейное начальство руки разводит: механизм заграничный, сложный, боятся тронуть, испортить. Так и стоят…

— Я посмотрю, - неожиданно для себя предложил Павел, и в голосе его впервые зазвучали знакомые, уверенные нотки мастера.

Он получил временный пропуск в закрытые для массового посещения залы. Часы, тёмно-дубовые, с матовым циферблатом под стеклом, стояли в прохладном полумраке. Первый осмотр длился час. Проблема была изящной: износившийся анкерный спуск и загустевшая от времени и сырости смазка. Работы на несколько дней. Иван Максимович, узнав, что перед ним инженер-фронтовик, раздобыл для него доступ в бывшую кладовую у котельной, превращённую в подсобку. Там был верстак, тиски и скудный, но пригодный набор инструментов.

Так начались его дни в музее. Утром - завтрак среди чужих, но бодрых голосов. Потом - долгий путь через парк ко дворцу. Он шёл не по нарядным аллеям, где гуляли отдыхающие, а по боковым, почти забытым тропинкам, где было тихо. Алупкинский парк поражал его не пышностью, а навязчивой, почти военной дисциплиной замысла. Здесь природу не просто облагородили - её заставили служить, построили по ранжиру: эту секвойю - здесь, этот каскад - там, эту поляну - обрамить платанами. Это был парк-механизм, где каждый элемент выполнял строгую функцию. Павел понимал и ценил этот язык. Он успокаивал.

Именно на одной из таких уединённых прогулок он нащупал в кармане пальто шестерёнку. Латунную, небольшую. Он выточил её в Судаке весной сорок седьмого, в перерывах между работой над прессом. Для себя. В её зубцах была идеальная симметрия, в боковой грани — аккуратная гравировка в виде волны. Никакой практической цели она не имела. Просто ему нравилось чувство, когда в руке лежит абсолютно точная, сделанная тобой вещь. Талисман удачи, который он носил с собой, перебирая в кармане в минуты напряжения или раздумий.

Павел достал её сейчас. Шестерёнка лежала на ладони, тёплая от тела, но отдающая глухим металлическим блеском там, где свет цеплялся за грани. Он провёл большим пальцем по зубцам, почувствовав знакомые, почти незаметные зазубрины — следы резца. Никакого дисбаланса. Всё было совершенно. Это была, пожалуй, единственная вещь в его жизни, сделанная без расчёта на пользу, просто потому что руки просили работы, а душа — чего-то цельного.

«Вот всё, что у меня есть по-настоящему», — подумал он без драмы. Слова запутались, чувства исказились обидой, а вот это — кусок латуни, отполированной временем и касаниями, — было чистой правдой. Правдой о том, что его руки ещё помнят, как создавать что-то без изъяна.

Он вернулся к старому платану и, найдя под нависающим корнем естественную нишу, аккуратно выложил её плоской, отполированной дождями галькой. На это самодельное ложе он положил шестеренку. Потом достал из кармана потрёпанный блокнот для эскизов, вырвал листок и карандашом, твёрдым почерком инженера, вывел: «Для Анны. Чтобы помнила: я мог делать и вечные вещи. П.».

Затем он аккуратно, почти застенчиво, укрыл шестерёнку и записку горстью сухого букового листа, сверху присыпал рыхлой землёй и придавил двумя мелкими камнями. Не чтобы спрятать насовсем, а чтобы уберечь от первого случайного взгляда. Чтобы нашёл только тот, кто будет искать. Или ветер, или время.