География нашей ненависти

Глава 6а

Расстояние от Фороса до Алупки - всего ничего, пара десятков километров по всё тому же серпантину Южнобережного шоссе. Но ландшафт постепенно менялся: скалы становились выше и величественнее, а на горизонте всё отчётливее проступали зубцы главной крымской вершины - горы Ай-Петри.

— Павел писал, что застрял здесь на неделю, - сказала Лиза, листая дневник в машине. - «Алупка. Дворец графа Воронцова. Эта эклектика - смешение мавританского, готического и английского - сводит с ума и восхищает. Как наше чувство: невозможно определить его стиль, но оторваться нельзя. Работаю в тени платанов. Жду вестей. Не от кого».

— Значит, и мы задержимся, - решил Артем. - Надо прочувствовать место. Особенно если он здесь что-то мастерил.

Они остановились не в самом посёлке, а в одном из старых пансионатов чуть выше, у подножия лесистых склонов. Из окна их номера открывался вид не на море, а на горы: тёмно-зелёные массивы, ущелья и те самые знаменитые зубцы, будто вросшие в небо.

Первым делом они отправились в Воронцовский дворец. Он поразил их не столько масштабом, сколько своей невероятной, на первый взгляд хаотичной, архитектурой. Северный фасад с мощными стенами и узкими окнами напоминал суровую английскую крепость. А южный, обращённый к морю, был лёгким, ажурным, с изящными арками, резными балкончиками и элементами мавританского стиля.

— Восточная нежность и северная строгость в одном здании, - заметила Лиза, когда они вышли на знаменитую Львиную террасу. - Как два брата. Михаил - этот южный, открытый фасад. А Павел… он, наверное, северный. Суровый снаружи, но со своими тайными внутренними двориками.

Артем кивнул, рассматривая мраморных львов, охраняющих лестницу. Один спал, другой - бодрствовал. Символично.

— Дневник говорит, что он работал «в тени платанов». Пойдём искать парк.

Алупкинский парк, творение талантливого садовода Карла Кебаха, был шедевром ландшафтного искусства. Они бродили по его тенистым аллеям, мимо зеркальных прудов с лебедями, каскадов водопадов и гигантских секвой. Воздух был густым от запаха хвои, влажной земли и цветущих магнолий. Они нашли ту самую поляну с древними платанами. Под одним из них, у самого мощного корня, обнажённого временем, Лиза заметила странное углубление, прикрытое слоем мха и прошлогодней листвы.

Осторожно расчистив его, они увидели, что это не ямка, а аккуратная квадратная ниша, выложенная небольшими плоскими камнями. В ней лежала небольшая латунная шестерёнка. Её зубцы были безупречно ровными, а в центре поблескивало аккуратное отверстие для оси. Металл не был новым - на рёбрах виднелись мелкие, благородные потёртости, следы бережного хранения в кармане, но ни единой царапины или зазубрины. Под ней лежала лаконичная записка на выцветшей бумаге: «Для Анны. Чтобы видела основу. П.».

— Он хотел показать ей самое главное, - тихо сказала Лиза, беря шестерёнку. Она была на удивление тёплой и весомой в ладони. —Вот это. Основу любого механизма. Без этого ни одна машина мира не сдвинется с места. Он пытался объяснить ей свой мир. Мир, в котором всё держится на точности, на сцеплении, на доверии одной детали к другой.

— Но не подарил, - заметил Артем, глядя на записку. - Положил сюда, в землю, под камень. Как будто похоронил саму мысль о том, что она может это понять. Или что он может это объяснить.

Они устроились на скамье неподалёку, положив шестерёнку между собой. Солнце, пробиваясь сквозь листву, зажигало на полированной латуни не радужные всполохи, а тёплые, скупые блики, похожие на отблески на хорошо начищенном приборе. Шум водопада где-то внизу создавал умиротворяющий фон, на котором металлический кружок смотрится особенно чужеродно и грустно.

— «Чтобы видела основу», - повторила Лиза. - А что для него было основой? Для Павла? Этот кусочек металла, выточенный им… или они с братом, те двое, для которых эта штуковина и делалась?

Артем взял шестерёнку, покрутил её в пальцах, посмотрел на просвет.

— И то, и другое. Шестерня без механизма - просто безделушка. Как он сам, без брата и без неё… просто мастер, запертый в пустой мастерской. Он хотел, чтобы она увидела, из чего складывается его жизнь. И, наверное, боялся, что, увидев, она отвернётся. Что это покажется ей слишком скучным, жёстким, предсказуемым. Вот и оставил тут - на полпути между дарением и забвением.

— Я вспомнил кое-что о деде, - вдруг сказал Артем. Он говорил медленно, словно впервые озвучивая эти мысли. - О том, как он учил меня в мастерской. Не чинить часы, нет. Он учил меня слушать их.

Лиза с удивлением посмотрела на него.

— Слушать?

— Да. Он говорил: «Каждый механизм, Артём, если к нему прислушаться, говорит. Здоровый - ровно и уверенно: «тик-так, тик-так». Больной - сбивчиво, с хрипом: «тик-..так… тик-…». А есть часы, - говорил он, - которые молчат. И самое сложное - услышать, почему они молчат. Может, пружина лопнула. А может… просто никто их не заводил. Или хозяин забыл, зачем они нужны». - Артем помолчал. - Я тогда думал, это он так, для красного словца. Стариковские бредни. А теперь понимаю… он говорил о себе. О своём отце. О нашей семье. Мы все были такими часами. Кто-то хрипел от обиды. А кто-то просто молчал.

Лиза слушала, не дыша. Она никогда не слышала от брата таких слов.

— А мы с тобой? - спросила она тихо. - Какие мы часы?

— Думаю, мы были механизмом, который разобрали на две кучки деталей и забросили в разные углы. А теперь… - он ткнул пальцем в шестеренку, - теперь мы пытаемся собрать его заново. И понять, как эти шестерёнки должны сцепиться. Не как раньше. По-новому.