География нашей ненависти

Глава 7

Июнь 1947-го пах в Ялте морем, жареной рыбой и дешёвым одеколоном «Шипр». Михаил поселился в самом сердце курортного грохота - в гостинице «Ореанда». Номер с балкончиком, выходящим прямо на набережную, стоил ему чуть ли не половины отпускных, но он не жалел. Шум был сейчас лучшим лекарством. Утром - крики чаек и гудки катеров, днём - оглушительные звуки духового оркестра у колоннады, вечером - весёлые возгласы с пляжа, где до темноты играли в волейбол. Он впитывал этот гул, как губка, пытаясь вытеснить им другую, звенящую тишину - ту, что осталась после Фороса.

Рана была свежа и нелепа. Он не ревновал в привычном смысле. Он завидовал. Завидовал тому, как Анна смотрела на Павла, когда тот что-то чинил. Это был взгляд человека, ценившего красоту точного движения. Михаил мог рассмешить её, увлечь рассказом, но он не мог разделить с ней этого - тихого диалога с механизмом. И в этой своей неполноценности он обозлился на брата.

Однажды, спасаясь от душного шума набережной, он забрёл вглубь Приморского парка. В стороне от главных аллей, в старом одноэтажном здании бывшего курзала, с открытыми настежь окнами, он услышал музыку. Это было тихое, неуверенное музицирование. На двери висела скромная вывеска: «Клуб отдыхающих. Музыкальный час».

Внутри было прохладно и пустынно. Небольшой зал с потёртым паркетом, на сцене - расстроенное пианино, пара венских стульев. У рояля сидел пожилой мужчина в гимнастёрке без погон и, сосредоточенно хмурясь, подбирал на слух мелодию довоенного танго. Звук был дребезжащим, фальшивым, но в нём была такая пронзительная, неумелая искренность, что Михаил застыл у входа. Это был не концерт, а исповедь. Прямо здесь, среди запаха свежей краски и старого дерева.

С тех пор он приходил сюда почти каждый вечер. Клуб пустовал, лишь изредка заглядывали одинокие отдыхающие послушать радио или полистать потрёпанные журналы. Пианиста звали Семён Исаакович, бывший военврач, получивший путёвку от профсоюза. Он играл не для публики, а чтобы не сойти с ума от тишины, и Михаил понимал его без слов. Они почти не разговаривали. Михаил садился в конце зала, закрывал глаза и слушал. В этих фальшивых, простых аккордах была та самая боль, которую не заглушить оркестром на набережной.

«Я всё испортил, - думал он, глядя на пыльный луч закатного солнца в окне. - Не ревностью. Глупостью. Гордыней. Мне стало мало быть просто весёлым братом. Мне захотелось быть единственным. А значимым для неё был как раз мой тихий, неловкий брат, который говорил с ней на языке, мне недоступном».

В одну из таких тихих августовских ночей, когда Семён Исаакович, сыграв последний аккорд, молча собрался уходить, а в зале остался только дежурный по клубу, дремлющий у двери, в Михаиле что-то надломилось. Боль, которую он неделями топил в шуме, вырвалась наружу чистой, неразбавленной тоской.

Оглянувшись, он подошёл к одной из высоких, тёмных дверей, ведших, вероятно, в подсобку. Дверь была старая, деревянная, краска на ней облупилась. В кармане у него был складной ножик с тонким лезвием, который он всегда носил с собой. Быстрым, почти неосознанным движением он нацарапал на краске, в самом низу, где царапину было не сразу заметить, два знака: две дуги, похожие на пальмовые ветви, переплетённые в форме сердца. А ниже - инициалы и год: «М. А. 48».

Почему «48»? 47-й ещё не кончился, но ему отчаянно хотелось верить, что к следующему году всё как-то уладится. Что это «сердце» - не памятник мёртвому чувству, а оберег для живого. Пусть наивный. Пусть глупый. Это был его крик в глухую деревянную дверь советского курортного клуба. Не для неё. Даже не для Павла. Для самого себя. Чтобы зафиксировать: то, что было между ними, - не выдумка. Оно было. Оно есть. Даже если теперь это лишь царапина на служебной двери, которую, возможно, завтра закрасят масляной краской.

«Пусть так, - с горьким вызовом подумал он, отходя от двери. - Пусть закрасят. Но под краской-то оно останется. Как под всеми нашими обидами и словами осталось то самое, настоящее. Самые честные две секунды перед тем, как всё поломалось».

Он вышел в тёплую, звёздную ночь. С набережной доносился сдержанный смех и последние звуки вальса. Он пошёл не в гостиницу, а к морю, к самому краю волнореза. И там, в одиночестве, глядя на тёмное, бездонное небо, отражённое в ещё более тёмной воде, он наконец позволил себе не думать. Просто стоять. И слушать, как внутри, в полной тишине, звучит та самая, несыгранная до конца мелодия их втроём - мелодия, которой не было места ни в шумной Ялте, ни в этом тихом клубе, а только здесь, на границе между шумом и безмолвием, где и обитала вся его тогдашняя жизнь.