География нашей ненависти

Глава 8

Он бежал из Ялты, как бегут с поля боя, не оглядываясь, с одной только мыслью: дальше, выше, туда, где воздух не пахнет морем и дешевым одеколоном, где нет музыки из каждого окна и не слышно смеха, который сейчас резал его, как стекло. Эта веселая, шумная, яркая Ялта стала для него камерой пыток. Каждый патефонный вальс напоминал о ней. Каждый женский смех за спиной заставлял вздрагивать. Он закрывался в номере, шторы наглухо, пил теплый портвейн, купленный в ларьке у причала, из граненого стакана, и смотрел в потолок, где трещина образовывала контур, похожий на профиль Павла. Даже здесь, в четырех стенах, его преследовали они оба.

Прошло уже больше двух недель с того дня в Форосе. Он ничего не знал о них. Не пытался узнать. Гордость, обидчивая, мальчишеская, горела в нем холодным огнем. Но ночью, когда шум города затихал, гордость гасла, и оставалась только тупая, ноющая пустота, как после удара в солнечное сплетение. Он метался по кровати, ворочался, курил одну папиросу за другой, пока в комнате не становилось сизым от дыма. Ему снились обрывки снов: Павел, склонившийся над верстаком, его спина, напряженная и знакомая; Анна, протягивающая ему, Михаилу, чашку чая, но взгляд ее устремлен куда-то через его плечо, туда, где стоял Павел.

Утром он проснулся с четким, почти физическим ощущением: так больше нельзя. Надо уезжать. Не в Ленинград - там мастерская, там общее прошлое, там все будет напоминать еще сильнее. Надо куда-то, где его никто не знает. Куда-нибудь в горы. Исчезнуть.

Он быстро собрал свой вещмешок, бросил в него нехитрые пожитки, оставил ключ от номера на стойке администратору, даже не попрощавшись. На автовокзале он долго стоял перед расписанием, не видя букв. Куда? Алушта? Он знал, что Павел там. Нет. Феодосия? Туда ему не хотелось, он даже не знал, почему. Его взгляд скользнул по строчкам. «Ялта - Массандра - Ай-Петри». Массандра. Просто название. Виноградники. Дворец. Никаких личных ассоциаций. Ничего, что связывало бы это место с ними. Идеально.

Автобус был почти пуст. Он сел у окна, прижал лоб к горячему стеклу и закрыл глаза. Дорога вилась в гору, отворачивая от моря. Шум, запахи курорта оставались внизу, их сменял густой, пьянящий аромат нагретой хвои, пыльной дороги, дикого чабреца. Дышалось легче. Он открыл глаза. За окном проплывали террасированные склоны, залитые солнцем виноградники, стройные кипарисы, темные пятна сосновых рощ. Красота была спокойной, величавой, не кричащей. Она не требовала веселья. Она допускала печаль.

Он вышел на остановке у нижних ворот Массандровского парка, не зная, что будет делать дальше. Просто пошел вверх по старой, полузабытой дороге, петляющей среди деревьев. Тропинка была тенистой, прохладной. Шум машин и голосов быстро растворился, его сменило пение птиц и шелест листвы. Он шел, не думая ни о чем, стараясь просто чувствовать: упругость земли под ногами, прохладу в тени, запах влажной земли и прелой хвои. Это было похоже на забытье.

Парк поразил его своим масштабом и запущенным величием. Это был не ухоженный сад, а почти лес, рукотворный, но давно отданный на волю природе. Он бродил по аллеям столетних кедров; их мощные, красноватые стволы вздымались в небо, образуя живой, шумящий на ветру собор. Он проходил мимо заросших тиной прудов, где на зеленой воде неподвижно стояли белые лилии. Мимо зарослей бамбука, шелестящих при малейшем дуновении. Мимо пальм, чьи причудливые силуэты казались иллюстрациями к неведомым южным странам. Здесь царила тишина, но не мертвая - живая, наполненная тысячью маленьких звуков: жужжание насекомых, треск ветки, далекий крик птицы.

Он забрел в самую глубь, нашел каменную скамью, вросшую в землю, под сенью огромного платана. Сегодня ему было двадцать девять. Двадцать девять, а он чувствовал себя стариком, выброшенным за борт собственной жизни. Он достал из вещмешка бутылку портвейна, купленную еще в Ялте, отломил горлышко о камень (штопора не было) и сделал большой глоток. Дешевое, сладковатое пойло обожгло горло. Он пил не для удовольствия. Он пил, чтобы стало тише внутри. Чтобы притупилась эта вечная, назойливая мысленная жвачка: «Почему он? Почему не я? Что у него есть такого, чего нет у меня?».

Он всегда задавал себе этот вопрос. С детства. Павел был старше на два года, и эти два года всегда казались Михаилу пропастью. Павел все делал раньше, лучше, основательнее. Читал сложные книги, с первого раза собирал любые механизмы, говорил мало, но весомо. Отца, старого мастера, Павел понимал с полуслова. Михаил же был непоседой, выдумщиком, болтуном. Его хвалили за сообразительность, за золотые руки, но всегда с оттенком снисхождения: «Мишенька у нас - художник». А Павел был «инженер». И в этом негласном ранге заключалась вся разница.

Он любил брата. Любил бесконечно и преданно. Тот был его героем, недосягаемым образцом, защитником в дворовых драках. Но по мере взросления любовь стала окрашиваться ревностью. Не к вещам, не к успехам - к самому качеству бытия. Казалось, Павел жил какой-то более настоящей, более весомой жизнью. Его мир был выстроен, как точный механизм: причина-следствие, усилие-результат. Мир Михаила был хаотичным, ярким, полным случайностей и эмоций. И он чувствовал, что его мир - словно бы второго сорта. Развлечение. Приложение к серьезной жизни Павла.

А потом появилась Анна.

Они познакомились с ней почти одновременно, на курсах медсестер, куда пришли читать лекцию о точных приборах в полевой медицине. Она сидела в первом ряду, серьезная, с большими, внимательными глазами. После лекции она подошла к ним обоим, задавала умные вопросы о конструкциях. Михаил тут же впал в свой привычный режим: шутки, остроты, блеф. Он рассмешил ее. Павел же молча достал из кармана собственноручно сделанный миниатюрный компас, показал ей устройство. Она взяла его в руки, и на ее лице появилось то самое выражение - сосредоточенное, восхищенное, благоговейное. То самое, которое сводило Михаила с ума. В ее глазах Павел был волшебником, творцом. А он, Михаил, - всего лишь клоуном.