География нашей ненависти

Глава 9

Тишина, которая установилась в Павле после Алупки, была особого рода. Не пустая, а густая, тяжёлая, как неотфильтрованное сусло. Он выполнил обещанное себе - починил часы во дворце, вернул голос чужой истории. Но собственное время, остановившееся в Форосе, запустить не получалось. Оно стояло, и в этой мёртвой точке было невыносимо.

Решил подняться выше, в горы. Не в Ялту - туда ушёл Миша, и мысль о случайной встрече на набережной пугала больше, чем одиночество. Он взял билет на автобус, следовавший по старой дороге из Ялты в сторону Симферополя, и вышел, когда за окном показались виноградники, ровными, бесконечными рядами бегущие по пологим склонам. Это была Массандра. Место, о котором они с Мишей шутливо говорили в самом начале поездки: «Там, где делают вино, время течёт иначе».

Он бродил по тихим улочкам посёлка, в тени платанов. Воздух здесь пах иначе, чем у моря - не йодом и водорослями, а сладковатой пылью дорог, нагретой хвоей и едва уловимым, но постоянным винным духом, пропитавшим землю за десятилетия. Он пришёл сюда почти бессознательно, следуя за этим запахом, как за нитью. И остановился у массивных, некогда парадных ворот. За ними угадывались строгие контуры промышленного здания из серого камня - знаменитого массандровского завода, построенного ещё князем Голицыным для императорского двора.

«Время течёт иначе». Глупость. Время везде одно. Оно либо идёт, либо нет. Как в этих часах...».

Ворота были закрыты. Он прислонился к каменному столбу, закрыл глаза. Солнце припекало виски. Из-за ворот донёсся скрип тележки, чей-то негромкий окрик. И тут же - резкий, раздражённый голос, явно обращённый к нему:

— Эй, гражданин! Не спать здесь! Проходная, понимаешь? Иди гуляй в парк.

Павел открыл глаза. В калитке стоял пожилой сторож в заношенной гимнастёрке без погон, с лицом, обветренным и мудрым, как кора старого дуба.

— Я не сплю, - тихо ответил Павел. - Просто слушаю.

— Слушаешь? - сторож прищурился, оценивающе его оглядел. - А что тут слушать? Шум. Грохот бочек. Чай, не музыка.

— Механизмы, - автоматически ответил Павел. - Чем-то напоминает часовую мастерскую. Только масштаб другой.

Сторож, которого звали Василием, замер на секунду. Потом фыркнул, но раздражение из голоса ушло.

— Механизмы... Была тут одна важная птица, винодел учёный, тоже всё механизмами называл. Дрожжи, говорит, Василий, это тебе не просто грибок, это часовой механизм брожения. Каждый виток - градус сахара, каждый тик - грамм спирта. С ума сходил на этой точности. А вино-то живое. Его не просчитаешь до микрона. Иди-ка сюда, раз такой умный.

Василий оказался не просто сторожем. Он был «ходячей историей завода», бывшим виноделом, как представился позже, проработав здесь с довоенных времён, пережив и эвакуацию, и оккупацию, и возвращение. Он провёл Павла не через парадный вход, а через чёрный ход, в мир, незнакомый курортникам. Это была не экскурсия по тоннелям с миллионом бутылок, о которых писали в газетах, а путь в святая святых - в небольшой экспериментальный цех, помещение с низкими сводами, где в полумраке стояли десятки стеклянных баллонов и бочек, а воздух был густым коктейлем из запахов дуба, окислившегося вина и чего-то кисло-сладкого.

— Вот она, лаборатория, - сказал Василий, указывая на баллоны. - Здесь не тоннами считают, а литрами. Пробуют. Ошибаются. Вот, смотри.

Он подвёл Павла к одному из баллонов, где через стекло была видна тёмно-янтарная жидкость.

— Мускат белый Красного камня. Наш бриллиант. Его только после войны, в сорок четвертом-сорок пятом, лозы посадили особые, а заметили, что вино-то уникальное выходит, вот в сорок седьмом. Александр Егоров, наш главный, обратил внимание. Говорит: «Василий, тут не просто вино, тут в каждом глотке - солнце той конкретной осени и холод камня под той конкретной лозой». И ведь прав. Ты можешь это в чертёж внести? В свою точность?

Павел молча смотрел на баллон. В глубине жидкости медленно поднимались цепочки крошечных пузырьков. Брожение. Жизнь. Бесконечно сложный, непредсказуемый процесс, который, однако, люди тысячелетиями пытались укротить, направить в нужное русло. В этом была своя, высшая математика. Не та, что считает зубья шестерёнки, а та, что вычисляет угол падения солнца на склон, влажность в подвале, момент, когда дрожжи «устанут» и остановятся, оставив в вине несброженный сахар - «недоброд», как говорил Василий.

«Они ищут момент остановки, чтобы сохранить сладость, - думал Павел. - А я в часах ищу вечное движение. Мы делаем противоположное. Но и они, и я - боимся времени. Они хотят его обмануть, запечатать в бутылку лучший миг. А я хочу подчинить, заставить служить вечно. Оба пути - утопия».

Они разговаривали часами. Василий, разгорячённый встречей с необычным слушателем, делился нехитрыми, но отточенными жизнью мудростями. Рассказывал о «методе подспиртования», который спасал вино в Крыму ещё со времён Голицына, о том, как важно не бояться ошибки, потому что иногда из ошибки рождается новый сорт. О том, что самое лучшее вино - то, которое пьют не для того, чтобы напиться, а чтобы «насладиться моментом», даже если этот момент - тяжёлый разговор или тихая грусть.

— Ты, я вижу, весь в себя закручен, как та самая часовая пружина, - сказал как-то Василий, наливая Павлу в гранёный стакан немного молодого, терпкого каберне из экспериментальной партии. - Всё внутри держишь. А пружина, если её до предела завести и не дать ходу - лопнет. Вино, знаешь, чем от часов отличается? Его нельзя вечно дорабатывать. Есть момент, когда надо остановиться. И сказать: вот оно. Оно готово. Оно не идеально, но оно - живое. А потом - отпустить его в мир. Пусть люди пьют. Пусть радуются. Или грустят. Главное - чтоб чувствовали.