География нашей ненависти

Глава 9а

Дегустацию Артем заказал не на крупном заводе, а в небольшой частной винодельне «У старой дороги», расположенной выше Массандровского парка. Сюда не заезжали туристические автобусы. Хозяин, седовласый, с руками, покрытыми прожилками, как лозы, и пронзительными голубыми глазами, представился просто: «Василий Василич, можно просто Василий».

— Для двоих? На дегустацию? - переспросил он, оглядывая их с лёгким недоумением. Обычно сюда приезжали компании. - У меня не конвейер. Я рассказываю историю каждого вина. Это долго.

— Это именно то, что нам нужно, - уверенно ответил Артем. - Нам нужно понять время, запечатанное в бутылке.

Василий прищурился, потом кивнул и провёл их в прохладный, полутемный дегустационный зал. Стены были сложены из старого камня, на полках в нишах стояли бутылки причудливых форм, покрытые вековой пылью. Он усадил их за массивный дубовый стол.

— Вы сказали - понять время. Самое подходящее для этого вино - мадера, - объявил он, доставая узкую, покрытую толстым слоем пыли бутылку. - Это не массандровская мадера, это моя. Но технология та же. Вино, которое рождается на солнце и в тепле. Оно не стареет в привычном смысле. Оно мужает. Как характер. Эта бутылка - урожай 1948 года.

Год, как молния, пронзила пространство между Артемом и Лизой. 1948. Год после их поездки. Год, когда всё, возможно, уже было кончено, или, наоборот, когда надежда ещё тлела.

Василий аккуратно откупорил бутылку. Звук был негромким, но значительным. Он налил понемногу в два больших бокала тёплого, янтарного цвета.

— Не нюхайте сразу. Погрейте бокал в ладонях. Дайте ему проснуться. Мадера не терпит суеты.

Они сидели, согревая хрусталь ладонями, и слушали рассказ Василия о том, как собирали тот виноград, как виноградные гроздья лежали на циновках под крымским солнцем, впитывая его жар, как вино томилось на чердаках. И всё это время - 1948 год - висело в воздухе незримой печатью.

— А теперь, - сказал Василий, - попробуйте. Ищите не вкус, а воспоминания. Каждое такое вино - как капсула времени.

Артем сделал небольшой глоток. Вкус был непривычным: ореховым, с нотками карамели и сухофруктов, с едва уловимой горчинкой. Но за вкусом пришло ощущение - тёплое, сложное, с грустинкой.

— Дед говорил, - тихо начал Артем, не открывая глаз, - что самые точные часы - это те, чей ход ты чувствуешь кожей. Не слышишь ухом, а чувствуешь, как вибрацию. Он мог положить руку на корпус старинных напольных часов и сказать: «Вот здесь пружина устала, вот здесь маятнику нужно добавить полграмма». Я думал, он шутит или у него талант. А он говорил: «Это не талант, Артём. Это доверие. Ты доверяешь механизму, и он доверяет тебе, рассказывает о своих недугах». - Артем открыл глаза и посмотрел на тёплое вино в бокале. - Вот это вино… оно как такой механизм. Оно рассказывает. О солнце того лета. О пыли на дорогах. О надежде, которая ещё не остыла. 1948 год… он не был для них концом. Это был год ожидания. Павел в Алупке, Михаил в Ялте, Анна в Феодосии. Они ждали, что что-то изменится. Как это вино ждало своего часа.

Лиза слушала, заворожённая. Сейчас он говорил не как аналитик, а как поэт. Или как тот самый часовщик, который чувствует тиканье кожей. Она сделала свой глоток. И вдруг ей показалось, что она чувствует не вкус, а тоску. Длинную, тягучую, как этот мадерный шлейф.

— Василий, - обратилась она к хозяину, который молча наблюдал за ними. - А что-нибудь здесь, в округе, связано со старыми мастерами?

Старик задумался, поправил очки.

— Мастера… Непростые гости. Точные люди. Здесь, в подвале, среди бочек, - он махнул рукой вглубь, - есть старая кладовая. Раньше там инвентарь хранили. Лет тридцать назад, когда я только взял это хозяйство, находил там кое-что. И от отца кое-какие вещи там остались, он у меня на Массандровском заводе всю жизнь проработал. Но руки не доходили разобраться. Хотите взглянуть?

Он повёл их по узкому каменному коридору в настоящий подвал с низкими сводами. Пахло плесенью, дубом и сладковатым уксусным букетом. В дальнем углу, за старыми, уже пустыми бочками из-под хереса, была дверь, окованная полосовым железом. Василий с трудом отодвинул тяжёлую бочку и отпер дверь ржавым ключом.

Внутри была маленькая комната. На полках валялись сломанные инструменты, жестянки из-под гвоздей. И в углу, на грубо сколоченном столе, стояла небольшая лакированная шкатулка из тёмного дерева, очевидно, не винного происхождения. Она была аккуратной, добротной, но покрыта толстым слоем пыли и паутины.

— Вот, - сказал Василий. - Стоит тут с незапамятных времён. Не моё. Возможно, отца. Может, от ваших мастеров?

Сердца у Артема и Лизы заколотились в унисон. Они поблагодарили старика, и он, оставив их наедине с находкой, ушёл, сказав: «Осматривайтесь. Я наверху».

Шкатулка была заперта на маленький висячий замочек, уже покрытый зелёной патиной. Артем достал из кармана связку ключей, которую начал собирать с самого начала путешествия. Один из них, найденный ещё в Севастополе, подошёл. Замок щёлкнул.

Внутри, на бархатной подкладке, лежали чертежи прессов для винограда. На полях - карандашные пометки, расчёты. И подпись: «П.О. 1947. Вариант для малых партий». А под чертежами - небольшой, идеально отполированный брусок из нержавеющей стали с просверленными в строгом порядке отверстиями. Шаблон. И записка: «Василию от Павла. Для твоего хозяйства. Если будет нужно - сделаю. Спасибо за тишину и совет. Ты прав, иногда лучший механизм - это тот, что помогает делать не вечность, а радость. Не уверен, что смогу.».