География нашей ненависти

Глава 12

Мысль о Новом Свете пришла в голову Анне на автовокзале Феодосии. Она стояла перед расписанием, не видя его, и её взгляд упал на строку: «Феодосия – Новый Свет». Это был не первый рейс, но единственное название, которое что-то зацепило. В памяти ожила карта, которую они втроём разглядывали в купе поезда, и голос Павла, ровный, без эмоций: «А вот здесь, говорят, акустический феномен. Грот. Шаляпин проверял акустику». Михаил тогда фыркнул: «Что нам его акустика? У нас и так всё звучит». И положил руку ей на плечо.

Она купила билет не задумываясь, просто чтобы прекратить стоять на месте. Логика была не в маршруте, а в том, чтобы нужно было куда-то надо ехать. Пусть будет это.

Автобус трясся на колдобинах. Анна закрыла глаза. Мысль была простой и чисто механической: раз уж я здесь, раз уж автобус идет в Новый Свет, выйду, как все. Поставлю галочку: «Была в Новом Свете, видела грот». Чтобы в будущем, если когда-нибудь спросят: «А что ты делала в Крыму?» - был простой, бытовой, не вызывающий лишних вопросов ответ. Не «бегала от своего разбитого сердца», а «осматривала достопримечательности».

Она сошла на остановке, представлявшей собой бетонный барак под выцветшей вывеской. Было жарко. Купила в киоске бутылку теплой нарзанной воды и соломенную шляпу, которую тут же надела, чувствуя себя нелепо. Так, в этой шляпе и с бутылкой в руках, она и двинулась по указателю «К тропе Голицына».

Дорога была испытанием. Солнце палило немилосердно, каменистая тропа то карабкалась вверх, то резко обрывалась вниз. Анна шла в середине потока туристов - семей с кричащими детьми, пар с соединенными руками, шумных компаний. Она была частью этого потока, но не растворялась в нём. Она была скорее помехой - той, кто идёт слишком медленно, кто останавливается не там, где все, чтобы сделать вид, что фотографирует море, а на самом деле чтобы отдышаться и дать отдых натруженным ногам. Красота вокруг - невероятная, открыточная - не трогала её. Она была как красивая, но чуждая декорация. Она видела цвет воды - тот самый знаменитый изумрудно-бирюзовый, но воспринимала его лишь как физическую данность, как факт. «Да, вода здесь такого цвета. Интересно, с чем это связано? Содержанием меди? Или особенностями дна?» - думала она, и это был единственный род мыслей, который не причинял боли. Научный. Бесстрастный. Она наказывала себя.

Она не искала грот. Она просто шла по тропе, потому что другой не было. Когда тропа нырнула в тоннель, вырубленный в скале, она покорно последовала за всеми. Впереди слышался гул голосов, смех. И вот он, грот, открылся перед ней не как откровение, а как следующая точка маршрута. Большая, прохладная пещера. Народ толпился на деревянном помосте, кто-то кричал что-то, чтобы услышать эхо.

Анна сняла шляпу, вытерла лоб платком. Она хотела только одного - присесть. Найти камень подальше от людей и просто посидеть, не двигаясь. Она протиснулась вдоль стены, прошла мимо основной группы. В глубине грота, за поворотом, где было темнее и прохладней, нашла низкий каменный выступ, почти у самой воды. Здесь было почти пусто. Только пожилая пара молча смотрела на море, да в отдалении сидел мужчина с этюдником.

Она села, прислонилась спиной к холодной, шершавой скале и закрыла глаза. Шум толпы доносился сюда приглушённым, преобразованным. И тут она это почувствовала. Не увидела - почувствовала кожей. Акустика. Воздух здесь был особенным - плотным, вибрирующим. Отдельные голоса, смех, плеск воды - всё это смешивалось в единый, низкий гул, но при этом каждый звук был удивительно отчётливым, словно очищенным от шелухи. Точность. Вот что это было. Абсолютная, почти математическая точность резонанса. Место, где любая фальшь, любая неточность становились кричаще очевидными.

И именно эта мысль - мысль о точности - и стала тем крючком, который зацепился в её сознании. Павел. Он говорил об этом. Он, с его маниакальной любовью к точности, оценил бы это место. Он бы измерил его, разложил на формулы. А Михаил… Михаил бы спел. Громко, с вызовом, заполнив всё пространство своим бархатным баритоном, наслаждаясь собственным звуком, отражённым и усиленным скалами.

Она открыла глаза и медленно осмотрела грот. Взгляд её, прежде уставший и рассеянный, стал цепким, изучающим. Она увидела не просто пещеру, а идеальную ловушку. Идеальный резонатор. Идеальное место для послания, которое должно быть найдено не случайно, а по следу. По логике. Если они - хоть один из них - будут её искать, если в их головах останется хоть крупица памяти об общих разговорах, то эта точка на карте может всплыть. Как всплыла у неё в автобусе.

Мысль созревала медленно, как тяжёлый, холодный плод. Это не было озарением. Это было стратегическим решением. Если всё кончено, то конец должен быть оформлен. Не смазанными слезами и невысказанными обидами, а ясным, окончательным жестом. Актом, который ставит точку и одновременно задаёт последний, неразрешимый вопрос.

У неё в сумке, среди немногих вещей, была тонкая нотная тетрадь и карандаш. Она положила тетрадь на колени и, глядя на переливающуюся у её ног воду, начала писать.

Она извлекала из памяти два голоса и переносила их на бумагу в виде нотных линий. Голос Павла. Голос Михаила. Она не думала о них как о людях, о друзьях. Она думала о них как о явлениях, как о двух противоположных принципах. Один принцип был линейным, последовательным, не терпящим отклонений. Его мелодия строилась по законам строгого контрапункта, каждая нота занимала своё, выверенное место. Другой принцип был стихийным, эмоциональным, склонным к патетическим взлётам и внезапным падениям. Его партия изобиловала хроматизмами, неожиданными паузами, широкими интервалами.